Король и император - Гарри Гаррисон

В лагере кордовского халифа телохранители тоже чувствовали себя неспокойно. Каждый вечер, когда армия останавливалась на ночлег, в землю вбивали колья для казни; каждая ночь омрачалась воплями людей, которым острие пронзало внутренности, хотя несчастные изо всех сил старались удержаться на железном кольце, не дающем умереть сразу. Поговаривали, что храбрый человек способен сам скользнуть, чтобы кол поскорее проткнул кишки и печень. Впрочем, от заднего прохода до сердца расстояние велико — слишком велико для дюжинной смелости.

Халиф пребывал в мрачном настроении из-за многочисленных поражений, непривычных для правоверных слуг пророка. Флот был сожжен и рассеян, многие войска буквально растоптаны, а остальные деморализованы, медленно и неохотно сближаясь с противником. Если в ближайшее время не поступят хорошие новости, снова будут ночные казни и вопли. Может быть, и телохранителям достанется.

Расстилая кожаный ковер и обнажая свои скимитары, телохранители молили небеса послать козла отпущения.

В запыленной одежде вошел начальник кавалерийских патрулей. За ним на веревке волокли юношу со связанными запястьями, тот пытался подняться на ноги и выкрикивал проклятия. Телохранители с облегчением переглянулись, пропуская командира. Жертва на этот вечер есть. Возможно, она утолит гнев повелителя.

Муатья не замечал зловещего взгляда халифа, он утвердился на ногах и сердито расправил изорванные одеяния.

— Ты ученик Ибн-Фирнаса, — неторопливо заговорил халиф. — Мы послали тебя сопровождать северных франков, их флот с таинственными машинами, которые должны были потопить красные галеры греков. Северяне не потопили галеры, они сбежали; по крайней мере, так нам рассказывали немногие спасшиеся — перед тем как были казнены. А что расскажешь нам ты?

— Измена! — прошипел Муатья. — Я расскажу об измене.

Никакое другое слово не могло лучше соответствовать настроению халифа. Он откинулся на подушках, а Муатья, озлобленный долгими днями молчания и всеобщего презрения в море, днями вынужденного безделья в иудейской тюрьме, начал свой рассказ: об отпадении северян от союза с арабами, об их трусливом нежелании атаковать греков, о невежественных забавах с секретами кордовских мудрецов. И хуже всего — о предательстве по отношению к пророку и его слугам, совершенном богатыми евреями, которых халиф защищал от христиан; негодяи отплатили тем, что заключили союз с пожирающими свинину и пьющими вино.

Искренность Муатьи была очевидна. В отличие от всех, с кем халиф говорил в последние недели, юноша ничуть не заботился о собственной безопасности. Стало ясно, что единственное его желание — обрушиться на врагов Дара аль-Ислама и истребить их. Снова и снова в его словах сквозил упрек халифу: повелитель слишком снисходителен, своим долготерпением он позволил тайным врагам набраться дерзости. Такие упреки халиф готов был выслушивать. Речи честного человека не гневили его.

— Когда ты пил в последний раз? — спросил под конец халиф.

Муатья выпучился на него, в своем неистовстве забыв о мучившей его жажде.

— Перед полуднем, — сипло ответил он. — Я ехал днем под палящим солнцем.

Халиф взмахнул рукой:

— Принесите шербет для этого правоверного. И пусть все узнают о его усердии. Когда он напьется, наполните его рот золотом и приготовьте почетную одежду. А теперь пошлите за нашими полководцами, флотоводцами и хранителями карт. Пусть военачальники приготовятся двинуть армию против евреев. Сначала покараем их, потом возьмемся за христиан. Враг, что внутри твоих стен, опаснее врага, который снаружи.

Заметив хорошее настроение халифа, те, кто держал наготове узников, обреченных на смерть ради смягчения сердца повелителя правоверных, молча увели несчастных прочь. Ничего, пригодятся в другой раз.