Меч и посох - Дмитрий Чайка

— Ключника в жертву Эзусу принесут?

— Правда, — кивнул Дукариос. — Крал у меня, скотина. Я такого не терплю, сам знаешь. А тут как раз время положенной жертвы подошло. Очень удачно все совпало.

— Не делай этого, отец, — попросил я его. — Ты ведь людей к вере в единого бога склоняешь. Человеческие жертвы — дикость, варварство. Нас же из-за этого за людей в Талассии не считают.

— Так что же мне, простить его? — Дукариос поднял снежно-белую бровь.

— Просто повесь, если виновен, — сказал я.

— В этих землях моя воля, Бренн, — нахмурился Дукариос. — У единого бога много имен, а жертвы ему угодны. Какой бог будет слушать твои просьбы, если не дать ему жертв? Разве в Талассии не так?

— Глупость! — невольно вырвалось у меня, и отец побагровел.

— Ты забываешься, мальчишка! — рявкнул он. — Ты повоевал немного и теперь думаешь, что можешь мне указывать? К себе иди! Вон!

— Дикари тупые, — выплевывал я, шагая в сторону дома. — Безмозглые идиоты! Примитивные язычники! Ведь из-за этого все и рухнет. Вместо сближения с Талассией он хочет противопоставить себя ей. Он хочет отделить Кельтику от Автократории кровью человеческих жертв. Только у него не выйдет ни хрена. Как я повезу сюда купцов и мастеров? Да они разбегутся тут же, едва увидят деревянную клетку, в которой горят люди. Старый дурак, хоть и очень умный!

Я подошел к своему дому и остановился в недоумении. Да неужели?

— Спури Арнтала Витини! — приветствовал я пизанца. — Что такого могло случиться, что ты бросил дела в столице и примчал в нашу глухомань? Небо упало на землю?

— Я хочу спасти свои деньги, благородный Бренн, — тоскливо вздохнул Спури. — Все вокруг стало очень зыбким и опасным. Ты передал мне свое предложение через солдата-египтянина. Помнишь?

— Хочешь спасти свои капиталы, спроси меня как, — кивнул я. — Помню, конечно.

— Я очень хочу спасти свои капиталы, благородный Бренн Дукарии, — грустно улыбнулся пизанец. — Люди во дворце говорят, что новый ванакс Клеон очень зол на тебя. По какой-то непонятной причине он считает, что именно в тебе таится источник всех его проблем. А еще говорят, что скоро он будет воевать. Любой дурак знает, что когда государи воюют, они ищут золото. Ищут, где только можно, и в первую очередь у купцов и менял. Мое чутье просто кричит, что из Сиракуз нужно уносить ноги. Мне пора спасать деньги, а тебе шкуру. Видишь, благородный Бренн, наши цели очень близки. Нам обоим нужно бежать подальше от нашего благословенного государя и его ненасытной своры

Глава 23

Десять драхм, с почтением поднесенные начальнику стражи, позволили получить Нефу отпуск. Он собрал кое-какие вещи, посадил в тележку с осликом рабыню Ану и ее сына, а потом поехал в Сиракузы. Попали они туда уже к вечеру второго дня. Неф молчал, а девушка по накрепко усвоенной рабской привычке вопросов не задавала. Ей велели собрать вещи и ехать, она собрала вещи и поехала. Думать — это первый из навыков, который теряет раб. Незачем ему думать, у него для этого хозяин есть.

— Стой! Нам сюда, — сказал Неф, углядев на окраине небольшой, скромный храм Великой Матери. Их было много в столице. И здесь, в портовом предместье, тоже живут люди, почитающие богов. Они лишь по праздникам ходят в центр, в главное святилище, чей громадный купол старый солдат увидел за двадцать стадий до города.

— Пригляди за ослом, — Неф дал служке халк, повесил на плечо тяжелую сумку и потащил рабыню в полутьму храма.

Прекрасная мраморная женщина, сидящая со сложенными на коленях руками, смотрела на них с понимающей, ласковой усмешкой. Как будто в самую душу заглянула. Неф повертел головой и, увидев одну из сестер, подошел к ней и поклонился.

— Приветствую тебя, матушка, — сказал он. — Я пришел принести жертвы богине и освободить честную женщину, украденную у родителей. Ты можешь засвидетельствовать это?

— Конечно, — улыбнулась жрица. — Богине угодны такие благочестивые поступки. Ты можешь сделать это в храме, а можешь пойти в городскую управу. У нас будет быстрее.

— Тогда сделай это прямо сейчас, — Неф опустил в ее ладонь глухо звякнувшие монеты. — Вот моя жертва Владычице. Освободи ее, а потом свяжи нас браком. Я хочу признать нашего ребенка по всем правилам.

— Ты ведь гражданин? — прищурилась жрица. — Я сочетаю вас священными узами, но бумагу о гражданстве для мальчишки тебе все равно придется выправить у градоначальника. У нас такой власти нет.

— Хорошо, матушка, — кивнул Неф, — делай, как считаешь нужным.

Через четверть часа в руке Нефа оказался свиток, который заверял, что рабыня Ана из Александрии, дочь рыбака Аменофиса, ранее принадлежавшая гражданину и ветерану по имени Нефериркара, становится свободной женщиной и возвращается в изначальное, приличествующее достойной горожанке состояние. Она вольна вступать в брак по собственной воле, владеть имуществом, вести торговлю и заниматься ремеслом. И что никто не имеет права посягать на ее свободу и честь, ибо это противно Маат и воле многих царей. Печать храма была поставлена рядом с отпечатками пальцев бывшего хозяина и самой Аны.

— Мы передадим копию в Дом Правосудия, — сказала жрица. — Вдруг документ потеряется. А теперь протяните руки, дети мои, я свяжу их священным поясом. Как только эти путы будут сняты, вы станете мужем и женой. И только смерть разлучит вас. Мы ведь не египтяне какие-нибудь, чтобы разводиться! А, так вы египтяне? Все равно давайте сюда руки. Знайте, Великая Мать не одобряет разводов.

Еще через полдня одуревшая от происходящего Ана, с испугом прижимавшая ребенка к худенькой груди, получила еще один свиток, в котором черным по белому было написано, что ее Хети — сын уважаемого воина, и по праву считается гражданином Вечной Автократории. И что теперь никто не смеет бросить его в тюрьму без суда, никто не может его выпороть, и что он платит единый, установленный царями налог.

Девчонка так и сидела на тележке, бездумно глотая слезы счастья. Она едва понимала, что говорит ей этот странный человек, жизнь которого в последние недели она украшала, как могла. Он млел от родной речи, от вкусной еды и от ее ночных ласк. Она могла просто подойти