Отрок. Перелом - Евгений Красницкий

Новики только ухмылялись – давно ли сами так же думали. И однажды перед утренней пробежкой, посмеиваясь, предложили самым сильным из учеников пробежаться разок в боевом снаряжении, пусть и без оружия. Все четверо «счастливчиков» попадали на землю в изнеможении уже на втором круге, после чего никто больше не рвался надеть на себя настоящую кованую кольчугу и шлем, начав, наконец, понимать, чего стоит та уверенная и вместе с тем легкая, почти скользящая над землей походка ратников и какими усилиями она далась.

* * *

– Дышишь, глазами лупаешь… – Одинца вывел из забытья чей-то насмешливый, но не злой, а скорее ободряющий голос; в своем непонятном обалдении Ефим не сразу узнал, кто это с ним говорит. – О! Все как у людей. Бывает…

Парень почувствовал, как мотнулась его голова от пощечины, и обожгло щеки. Мысли вроде как сразу прояснились.

– Во! Уже и соображать начал. Гляди, в порты напрудил. Значит, отошел почти.

Только сейчас Одинец понял, что над ним хлопочет дядька Игнат. И он сам уже не стоит на своих ногах, а лежит на травке. Неужто все ж таки сомлел и не заметил? Да еще и под себя отлил? А Игнат хлестал его по щекам, тормошил, насмешничал, хоть и не обидно совсем, скорее по-доброму.

– Давай-давай! Тебе раньше других подняться нужно, – продолжал ворковать Игнат. – Раненым или там убитым, это одно дело, а вот с мокрыми портами десятнику валяться никак невместно. Да и мне помощь требуется. Вставай, говорю! – рявкнул внезапно наставник над самым ухом.

Как же не хотелось вставать! Лежал бы и лежал… – и вдруг опомнился. Что значит, «десятнику невместно»?! Это же про него дядька Игнат сейчас так сказал!

Одинец начал подниматься и неожиданно почувствовал противную холодную мокроту: и впрямь в порты напустил. Стыдоба-то какая!

Кровь разом ударила в голову, прочищая мозги и заливая краской едва не все тело. И чего, дурак, развалился? Увидит кто, не дай бог! Что делать-то? И запасных портов нет.

– В воду сигай! – подсказал Игнат, словно прочитал его мысли. – И для тела польза, и греха никто не заметит. Давай, не жди! Река за кустами, шагов пять всего.

Одинец поспешно ломанулся в указанном направлении, думая только о том, чтобы проскочить незамеченным мимо остальных отроков: дядька Игнат не выдаст.

Вода и впрямь принесла облегчение, и телу, и душе, но в голове сразу же роем ос зашумели мысли: «Лошадей же должны пригнать! А поклажа на ком осталась? Или все так и лежат пластом? И посты не расставлены. Ой, в старого козла жопу, дел-то сколько, а я тут как девка, ежа родившая!»

Одинец вылетел из воды, словно за ним кто гнался.

– Сделаю, дядька Игнат! – зачем-то рявкнул он неведомо кому, потому что Игната рядом не оказалось, и ломанулся через заросли тальника назад, к месту недавней схватки.

А там работа явно не клеилась. Отроки, тоже все будто пришибленные чем, как только что сам Ефим, с трудом поднимаясь на ноги, двигались, как прихваченные осенними холодами мухи. Тяпа с Ершиком вразвалочку собирали вдоль опушки хворост для костра, Коряжка с Дубцом чего-то мудрили у огня.

– Я что, тебя врастопырку вместо рогаток поставить должен? Сейчас все поднимутся, тебя самого сожрут! – неведомо с чего озверевший от этого зрелища Одинец налетел на топтавшегося у костра Ипата Коряжку. – Котлы ладь! Кашу готовь! Одними зайцами не обойдемся… – и тут же почувствовал, насколько оказался прав. Брюхо словно только ждало напоминания о еде: взвыло и вцепилось то ли в хребет, то ли еще куда, но, похоже, готовилось уже слопать своего хозяина.

Над травой, в которой вповалку лежали еще не пришедшие в себя отроки, поднялась рыжая голова.

– Бронька, жопа рыжая! За пленниками кто смотрит? – накинулся на парня Одинец. – Поднимай своих и бегом на пост! Сбегут, тебя вместо них дядьке Аристарху сдадим!

– Сделаю! – спохватившийся Бронька уже стоял на ногах. – Подъем! А то корни пустите! – рявкнул он остальным, и четверка отроков порысила к дереву, у которого еще недавно допрашивали чужого ратника.

Заметив чуть в стороне от остальных Талиню, стоящего на коленях перед девкой, так и лежавшей без памяти, Одинец кинулся уже к нему. Рана на груди, хоть и был это просто длинный порез, снова начала кровоточить, и ее саднило от мокрой повязки и пота, а от этого злости на нелепые и беспорядочные действия товарищей только добавилось.

– Что, не хочет приходить в себя? – он отпихнул в сторону Талиню. – Сейчас поможем! Коряжка, ведро давай! – и резко выплеснул на девку холодную речную воду, зверски глянув на попытавшегося было помешать «спасению» парня. Девица дернулась, нелепо дрыгнула ногами и, прежде чем открыть глаза, заорала – видимо, на всякий случай.

– Сам ее утихомирь! Быстро! А потом гони к раненым… – перекрикивая девичий визг, скомандовал Одинец, а за спиной у него уже мялся Коряжка.

– Ну и чего ты топчешся? Поплясать захотелось? Сказано, кашу ставьте.

– Так, эта… Крупу-то где брать? Нет у нас крупы. – Коряжка растерянно хлопал глазами и смотрел так, словно только что Ефима узнал, а до того в жизни не видел – очень уж тот резко изменился. Привыкнуть к старому приятелю по играм как к начальному человеку он еще не успел, но что делать, спросить оказалось больше не у кого. Не идти же из-за каши, которую непонятно из чего варить, к наставнику?

Одинец думал всего мгновение: решение явилось само, будто только и ждало вопроса.

– Бронька! Оглох, что ли?!

– Здесь я… Чего?

– Барахло этих притащили?

– А то! Вон, у костра свалено. – Волосы Броньки, и без того огненные, казалось еще больше порыжели от обиды. – Мы ж не совсем на голову покалеченные, понимаем.

– Ну и чего стоим? Кого ждем? – Коряжка даже сморгнул – не послышалось ли? – настолько точно Ефим воспроизвел любимое присловье всех десятников Ратного. – Перетряси барахло, там харч непременно должен быть. Их шестеро шло – нам хватит. Бегом!

Одинец рявкнул совсем как дядька Игнат недавно на него самого, удивляясь прорезавшейся уверенности в своем праве командовать и еще больше – тому, что приятели до сих пор не наломали ему за это шею, а напротив, выполняли все распоряжения без малейших возражений. Это оказалось настолько необычно, что требовало отдельного осмысления, только времени на это сейчас совершенно не оставалось: донесшийся из леса стук копыт и треск валежника поднял на ноги всех в лагере.

По команде Одинца отроки сгрудились у костра, похватав самодельные копья, в которые превратились ножи. Тяпа и Дубец схватились за топоры, а самому Одинцу достался меч чужака, хотя и выглядел он с ним, как медведь с ложкой.

Но, к счастью, это оказались свои: отроки, отправленные за лошадьми чужаков, нашли их и пригнали на поляну. Из леса гуськом вышли девять коней – двое вьючных, с немалой поклажей, да и на остальных висели набитые переметные сумы.

Гнали этот небольшой табунчик пятеро посланных на поиски отроков, возглавлял которых Елпидифор Крас. С прозвищем ему не очень повезло: так уж сложилось, что христианское имя в семье не прижилось вовсе и поминалось только в церкви. Не страшно конечно, многие в Ратном неудобопроизносимые христианские имена сокращали и переиначивали для домашнего обращения, но тут бабы перестарались – чуть не приклеили парню прозвище, которое едва не сделало его посмешищем среди сверстников. Уж больно он на лицо удался пригожим, прямо как девка, вот и умилялась родня: «Красава наш, Красавушка». Да ладно бы в семье так называли – они и по селу его понесли. Вот отроку и пришлось с малых лет от насмешников отбиваться. В конце концов оно сократилось до Краса, так и осталось. А вместе с ним – задиристый нрав и самолюбие, местами чрезмерное.