Игрушки 2 - Артём Олегович Рыбаков

Всё это время я пытался поймать взгляд Алика и, наконец, мне это удалось! Нас разделяло метров десять, не больше, и я ясно рассмотрел, что друг мне подмигнул.

Взгляд со стороны. Тотен.

Здоровенный, с голубя размером, комар пытался укусить меня в шею! Я отбивался от него прикладом винтовки, но всё время промахивался… Наконец он с налёту ударил меня своими лапами в грудь, я покачнулся, взмахнул руками… и проснулся. Док тряс меня за плечо, а откуда-то неподалёку доносилось то заунывное гудение, так похожее на вой гигантского комара.

— Давай, вставай! — Серёга был непреклонен. — В лагере, похоже, побудка. Будем в четыре глаза Тоху высматривать.

Я бросил взгляд на часы. «Да уж — только четыре часа поспать удалось…» — и полез из спальника.

С нашей позиции мы видели только спины заключённых, выстроившихся в колонны и, сколько не всматривались, обнаружить Антона нам не удалось.

Правда, спустя минут десять в наушнике раздался взволнованный голос Люка:

— Парни, есть контакт! Здесь он!

Точной позиции Сани я не знал, но предполагал, что он спрятался где-то с противоположной стороны лагеря.

Теперь, когда цель обнаружена, осталось ждать недолго. В принципе, мы могли «бомбануть» лагерь ещё ночью, но Фермер, взвесив все «за» и «против», решил не рисковать понапрасну — тревога в этом районе нам была совершенно ни к чему.

Будто в подтверждение, снова ожила рация:

— Здесь Фермер. Мы со старым будем у вас через двадцать минут. Люк — на месте.

…Двести метров — именно таково было расстояние, отделявшее место, где мы сидели, от лагерного забора.

На совете было решено не штурмовать лагерь, а поступить хитрее — выцыганить Антона, переодевшись в немцев. Сам командир объяснил нам, что: «Конечно, завалить этих дятлов на вышках — проблема небольшая, но что мы будем делать, если кто-нибудь засадит из пулемёта по толпе? А с этими говностволами и одним глушаком шансы на это слишком велики!»

И сейчас мы тщательно прихорашивались, подгоняя эсэсовские шмотки, в больших количествах захваченные нами в Налибоках. Мне, как единственному, сносно говорящему по-немецки, выпала роль «фронтмена», а кому больше всех говорить, как не старшему по званию? Фермеру досталась роль звероподобного эсэсовского унтера, а Бродяге — пожилого водителя. Правда, для этого потребовалось привести его внешность в соответствие с немецкими уставами. После почти десятиминутной матерной перепалки командир все-таки убедил его в необходимости сбрить усы. Попутно объяснив, что именно из-за них опытный чекист и спалился в своё время у «почтового ящика». Немецкий офицер, возглавлявший группу полицаев, просто не мог проехать мимо такого вопиющего нарушения устава. И остановил подозрительного военнослужащего. Что вылилось, как вы помните, в большую перестрелку с кучей трупов.

Мы были уже почти готовы к выходу, когда до нас снова донеслись завывания сирены, а Люк доложил, что в лагере намечается какое-то массовое мероприятие.

— Мы наблюдать, а ты — в машине посиди, чтоб форму не мять! — тоном, не допускающим возражений, приказал мне командир, и вместе с Бродягой скрылся в подлеске.

С полчаса мы с Доком маялись в неизвестности, причём я раз пять повторил про себя и раз десять — вслух, свою «арию варяжского гостя». Так смешливый Док обозвал заготовленную мною речь. Наконец знакомый голос рявкнул:

— Люк, отставших берёте вы! Только тихо! Тотен — заводи!

Спустя три минуты из кустов выскочили оба Саши:

— Тотен — гарнитуру сними и на заднее сиденье марш. Док — туда же.

Моё место за рулём занял Бродяга, а командир, севший с ним рядом, рассказал нам, пока наша машина выезжала из леса, про «гонки колесниц», устроенные немцами.

Пока я соображал, не шутка ли это, Док емко и очень непечатно выразил своё отношение к происходящему.

— Я с тобой, Серёга, полностью согласен, но нам это сейчас на руку. На лицо — нарушение устава, и появление офицера, тем более — эсэсовского, их заступорит, — ответил Фермер.

— Мы с Сашей прикинули, — вступил в разговор Бродяга, — нам кровь из носу — на дистанцию ближнего боя надо подобраться. А на машине да в форме мы всяко ближе подойдём, чем по кустам красться будем.

— Док, ты с Ваней в страхующей группе останешься. Всё, что заметишь — немедленно нам передавайте. Ты — наблюдатель, Казачина на пульте управления фугасами.

— Так вы и дорогу минировать собрались? — удивился Док.

— А как же! Первое дело на случай всяких неожиданностей. Алик, — обратился он уже ко мне, — с тобой мы со «старым» пойдём, так что в темпе прикинь, что нам с ним говорить.

Я наморщил лоб.

— А ничего!

— Как так? — удивился Фермер.

— А сам прикинь. Субординация у них посерьёзней нашей, и, пока говорит старший по званию, вам — рот на замке держать надо. А там — не до разговоров уже будет. Максимум — матерись под нос: Sheisse или там Arschloch говори…

— Яволь, херр официр! — гаркнул командир.

— Вот-вот, с твоими навыками ты на этой фразе и спалишься, — акцент у Александра и вправду был чудовищный.

— Не понял?!

— Ну, не считая жуткого акцента, есть такой момент — эсэсовцы друг друга так в начале войны не называли. Либо по званию, либо — «камрад» говорили. Причём на «ты», — блеснул я своей эрудицией.

— Что, и генералам тоже? — изумился Саша.

— Ага. Как в анекдоте: «Товарищ генерал к тебе жена приехала…»

Все в машине жизнерадостно заржали, я же продолжил:

— Так что, либо правильно говори: «Jawohl! Untershturmfurher!», либо помалкивай в тряпочку и немцев по кадыкам, по кадыкам!

Саша улыбнулся, но тут же предостерегающе поднял руку, прислушиваясь к рации.

— Так, Люк с ребятами взял «гонщиков». Теперь у нас есть свежий «язык». Саня, — это он Бродяге, — тормози! Дальше пешком пробежимся. Док, Ваня тебя метрах в ста отсюда ждёт, на опушке. Разбежались!

… Пленные, рахитичного вида рядовой и прыщавый, с неприятным, наглым лицом, гефрайтор, оказались настолько ошеломлены попаданием в плен, что, по словам Люка, «сразу до жопы раскололись». И только недостаточное знание нашим разведчиком языка помешало допросить их ещё до нашего прихода.

Когда я спросил наглеца-гефрайтора о планах лагерного начальства на ближайшее будущее, то сначала не понял, о чем идёт речь. Нет,