Воробей. Том 2 - Андрей Дай

— Помилуйте, Герман Густавович, — отмахнулся от меня Трепов. — Какие еще электрические станции⁈ У нас газу вдоволь нету, чтоб улицы освещать, а вы его жечь станете, чтоб опыты свои проводить…

— Не очень понимаю, о чем идет речь, — удивился я. — Каким же это образом одно связано с другим, Федор Федорович? Я-то планировал электрическую генерацию с помощью паровой машины производить. Угля же теперь вдосталь? И с юга, из Донбасса везут. И из Сибири притащим, коли на то нужда случится.

— Как же вдосталь-то? Дражайший мой Герман Густавович! Мало! Как есть — мало! И сколько бы не привезли, а и того мало будет. Каждому же приятно, когда перед домом да по улице фонари. А где же мне газу на все напастись? Вот и пережигаем уголь на светильный газ. Целыми эшелонами! И мало. Все равно мало!

— Так, а почему электричеством же улицы не освещать? Красиво, ярко и совершенно безопасно. К чему этот газ светильный?

— Видел я в Москве на Выставке прибор, что молнии пускал, — засмеялся генерал. — Что же прикажете? Через каждые двадцать сажен такие ставить? Так там ручку крутить требуется. Само по себе оно искрить не станет.

— Вот как? Хорошо, — догадался я, что лампочку еще, скорее всего, не изобрели. — Но когда я вам один опыт занятный продемонстрирую, вы поспособствуете выделению земли под постройку электрогенераторной станции?

— Я уже заинтригован, — тряхнул бакенбардами Трепов.

Потом мы с ним еще на другие темы беседовали, но идея с электрическим освещением улиц Санкт-Петербурга накрепко засела мне в голову.

В принципе, с точки зрения здравого смысла, устройство самой примитивной лампочки накаливания вполне логично. Воздух из колбы выкачан, чтоб при нагревании спирали не горел. Сама спираль из вольфрама, потому что тугоплавок, и не сгорит в первые же мгновения. Стаканчик цоколя удобен для монтажа в любое место. А больше там и нет никаких секретов.

— Мы провели опыты, ваше высокопревосходительство, — за всех троих отвечал почему-то старший. Чиколев. Фамилию Яблочкова я и в той жизни слышал. Именно он и считается изобретением той самой, пресловутой, «висит груша, нельзя скушать». Ладыгин — тоже фамилия известная. Правда, не припоминаю почему. И вот Чиколев на страницы детских учебников не пробрался. Видно не там и не тем занимался. Тем не менее, разговаривал со мною именно он.

— Ну-ну. И что? Вышло?

— Вышло, ваше высокопревосходительство. Семьдесят девять часов непрерывной работы, прежде чем нить порвалась. Не выдержала.

— Мало, — огорчился я. — Пробовали нить в пружинку крутить?

— Из чертежа, предоставленного вашим высокопревосходительством, это явственно не следовало, — развел руками докладчик. — По возвращении, непременно попробуем.

— Я бы хотел поинтересоваться, — угрюмо выговорил, решившийся, наконец, Яблочков. — Откуда? Из каких лабораторий сведения? Ваше высокопревосходительство, при всем уважении, ранее вы в электротехнике себя не проявляли…

— От здравого смысла эти сведения, — фыркнул я. — Вы, милостивый государь, решили, будто я поделился с вами плодами промышленного шпионажа? Так — нет. Не угадали.

— Но ведь даже первые наши опыты с вашими рисунками, показали поразительный прогресс! — вскричал Яблочков. — На фоне того, что каждый из нас предпринимал ранее. Но мы мнили себя учеными. Изобретателями. А вы… А вы, ваше высокопревосходительство, известны совсем другими деяниями.

— Винтовка, — в полголоса выговорил Ладыгин. — И пулеметная машина.

— Да-да! Оружие, — распалялся все больше ученый. — Это понятно. Но электротехника! Совершенно, исключительно иная стезя!

— Ой, да перестаньте вы, Павел Николаевич. Что такого-то? Сел, поразмыслил, да и начертил, в силу невеликих своих талантов, то, как себе это вижу. У нас города утопают во тьме. Освещение, посредством электричества — это не просто необходимо! Это нужно было еще вчера! А вы со своими угольными стержнями играетесь. Как вы представляете их устанавливать на столбы?

— Ну стеклянная колба и тут стала бы решением.

Мне оставалось лишь развести руками. Вот уж чего и представить себе не мог, что один из светлейших умов Отечества, окажется этаким… твердолобым.

— Сможете сделать лучше и надежнее, честь вам и хвала. Премия от державы, международное признание и привилегия на производство осветительных приборов вашего изобретения.

— Мы охотно продолжим опыты со свечей вашего изобретения, — торопливо выговорил Чиколев. Нам славы не нужно. Мы ради победы света над тьмой. Ваше высокопревосходительство.

— Ну что вы, милейший, — улыбнулся я. — Мне тоже эта слава в известности не добавит. Меня, знаете ли, и без того, всюду узнают. Да и может ли считаться изобретением неряшливый рисунок? Нет-нет. Доведите дело до конца, и честно говорите всем, чего достигли. Это одно из тех изобретений, которые преступно хранить в секрете. Электрический свет должен стать мировым достоянием! И никак иначе!

— Мы приложим все усилия, — слегка поклонился Ладыгин. Я заметил, что не пользуюсь у этого человека очень уж большим уважением. К тому же Чиколеву, не оставившему в веках свое имя, тот относился не в пример уважительнее.

— У меня одно лишь пожелание к вам, господа. После того, как лампа станет работать так, как задумывалась, займитесь усилением сигнала.

— Чем, позвольте? — удивился Ладыгин.

— Усилителем электрического сигнала. Вы телефон видели? Слышали, каким кажется тихим голос абонента на том конце провода? Я же хотел бы, чтоб была возможность голос человека сделать слышимым всем вокруг. Громко! Понимаете?

— Для чего же?

— А вы, Александр Николаевич, представьте: на всех площадях в наших, русских городах, установлены этакие, подобные фонарным, столбы. А с них, через специальные устройства, передаются новости, поются песни, и делаются объявления. Мне, отечеству, империи требуется средство массовой информации. И раз мы не в силах сей же час обучить грамоте все миллионы наших соотечественников, то вполне в состоянии, обратиться к ним посредством новейших изобретений