Плерома - Михаил Попов

— Это, правда, не страшно? — все же подозрительно поинтересовался многосемейный Тихон Савельич.

Гость успокаивающе улыбнулся.

— Тогда рассказывайте.

Изяслав Львович вздохнул, и лицо его сделалось задумчивым.

— Все же, все на свете неслучайно, ну кто бы мог подумать, что я попаду к вам именно в такой момент, в переломный момент, а я попал. Меня прямо распирает от особых ощущений! Жизнь проверсифицирована вся насквозь. Ни одного пустого мгновения, все увязано со всем.

Увидев, что его бывшие ученики смотрят на него с напряженным ожиданием, он взял себя в руки.

— Ладно, к конкретике. Для начала попытайтесь вспомнить ту Москву конца 80-х. Пустые магазины, съезды депутатов в прямом эфире, никто ничего не читает, кроме газет с разоблачениями. У нас в институте бурление, коалиции, в ученом совете революция. Даже в студии, в нашей «Радуге», все разговоры о Ельцине-Горбачеве. И вот посреди всего этого попадает ко мне на письменный стол некий роман. Конечно, как вы уже догадались, автором его был наш общий друг, как вы его называете Гарринча. Я со многими нашими студийцами сохранил связь, по большей части телефонную и все более спорадическую с годами. С ним мы не были никогда особенно близки, сказал бы я. Талантливость его я не мог не отметить, но вместе с ней — и крайнюю неорганизованность. А ведь без методичности, без известного упорства никакие способности сами собой плодов богатых не принесут.

Крафт и Бандалетов кивали, пережидая этот лекторский пассаж и по очереди поглядывали на черное окно. Изяслав Львович еще раз их успокоил.

— Да бросьте волноваться. Ничего, поверьте же, наконец, страшного не происходит.

Они кивнули.

— И тут он, Гарринча, вдруг стал меня тормошить, и все больше ночами, и почти всегда в не совсем трезвом состоянии, что меня отчасти коробило, тормошить и донимать рассказами про свой романный замысел про конец света. Я, конечно, его выслушивал, поддерживал, но в глубине души не верил, что он сможет осилить такой проект. А он осилил. Однажды явился ко мне домой, опять-таки ночью, а у меня хворая теща, две девочки, им в пять утра вставать на фигурное катание, понимаете. Но рукопись я взял. Взял и отложил. И прочел только после того, как появился слух о смерти нашего друга. Вернее, все было чуть сложнее. Он позвонил мне и спросил — ну как? И я, поскольку стараюсь не лгать, сказал, что еще не открывал папку. Он возмутился. Сказал, что удивлен моим нелюбопытством. Мол, сюжет у него такой поразительный, какого и не было еще в истории. Что ему было видение конца света, и он его описал в подробностях. Он, в общем-то, наговорил мне дерзостей, и я сорвался. Тоже мне, думаю, Иоанн Богослов нашелся! Я сказал ему правду, что ничего удивительного в его сюжете не вижу. Это одно из самых избитых мест в культуре, правда, в основном в живописной. Что, даже если будущее подтвердит в чем-то правоту его прозрений, это не поставит его в исключительное положение в истории литературы. Я сказал, что был, например, случай с романом «Титан», в котором за много лет до появления «Титаника» была именно в подробностях описана история несчастного корабля. И айсберг и остальное. Удивительно, но наш герой ничего не знал об этом широко известном литературном факте. Надо признать, я повел себя как неумный начетчик. В конце концов, он бросил трубку.

На минуту наступила тишина.

Только в комнате.

За окнами в непроглядной темноте плодились звуки. Сигналила ополоумевшая машина, видимо напоровшись на невидимое препятствие. Истеричные голоса переговаривались между этажами через открытые окна. Там было все от идиотского хихиканья до мегафонных призывов: «Товарищи, не поддаваться панике». Внизу плавали, заворачивая за углы домов, взвивались на месте детские имена — матери носились в поисках детей. Показалась где-то в районе бывшей железнодорожной станции дергающаяся световая указка прожектора.

— Он все это предвидел, — спокойно сказал Изяслав Львович. — Все очень похоже. Я ведь тогда, усосвестясь, изучил рукопись. Впечатление было странное, но довольно сильное. Запало глубоко. И хотя потом прошло довольно много лет до того, как меня сострочила с того света серия инфарктов, общая картина сохранилась в профессиональной моей голове, и в большом количестве элементов. И, конечно же, стоило мне «очнуться» и понять первые же объяснения, как заработала сильнейшая вспоминательная машина. Ведь ничего себе, да?! Ведь, негодник, пьяница, все, все буквально предсказал очень близко к тексту. Разве не чудо?!

Крафт и Бандалетов снова поглядели в окно. В их лицах сохранялась тревога. На улице продолжало что-то происходить. Загорались и там и сям пятнышки окон. Видимо, опоминаясь, люди вспоминали о пользе электричества. В обычной жизни все эти светильники были не нужны почти никогда, а теперь, на вот!

Изяслав Львович продолжал по инерции рассказывать:

— Для меня, повторяю, самое поразительное — как я оказался тут именно в тот момент, когда это все началось. В этом есть что-то чудесное, неправда ли? Уж такое стечение обстоятельств! Но ведь выигрывают же люди миллион в лотерею. И вы тут вместе, двое, прямо фантастика. Я ведь никого из наших, из радужан, больше, так сказать, не обрел. Невоскрешены, поумирали безвозвратно. А ведь как только в себя пришел, сразу себе пульт потребовал. С родственниками еще возни и возни, там на годы работы. Это подождет. Мне не терпелось поговорить с теми, с кем можно про роман поговорить. Смотрю, только вы определяетесь, и совсем рядышком поселились. Это вы правильно. Обрадовался страшно, ну и решил немного пошутить, послал вам эти бумажки. Поиграл с вашим воображением, вы уж не сердитесь.

— А что он предвидел? — своим прежним, немного недоверчивым, деловитым тоном перебил Тихон Савельич довольно сбивчивую речь гостя.

— Все, — бодро развел руками Изяслав Львович. — И то, что в мире произойдет громадная научная революция, в сравнении с которой Эйнштейн просто чепуха. И что человечество получит немыслимые возможности. Что будет побеждена или почти побеждена смерть.

— Слишком общо, — сказал Бандалетов.

— Есть множество совпадений и в деталях, поверьте. И мгновенные транспортировочные кабины, и Лазареты, только они у него по-другому называются. Не от библейского Лазаря, а по-античному — Пантеоны. И искусственные города на экваторе, и изменение погоды.

И даже резервации для «звезд». Какие еще нужны доказательства?

Иван Антонович встал, подошел к окну и стал глядеть на суету световых вспышек, царившую там.

— Какие-то петарды, — пробормотал он, — как будто Новый Год.

Гость опять прибег к своему платку.

— У меня создается впечатление, что вы не слишком-то рады меня видеть.

— Вы не должны обижаться… учитель, — сказал с улыбкой Крафт, поворачиваясь к столу. — Мы немного смущены. Как-никак у нас конец света.

Бандалетов снова набрал номер на видеофоне, но тут же дал отбой.

— Вот вы говорите, что происходящее не опасно. Но объясните тогда, что происходит?