Стрелок. Путь на Балканы - Иван Оченков

Два дня непрерывных боев дорого обошлись русскому отряду, причем более половины потерь пришлись на Болховский полк, вступивший в бой позже других. Единственным резервом русских оставался третий батальон Софийского полка лишь недавно выведенный из боя и потому не успевший получить отдыха. Турки же, напротив, сумели подтянуть подкрепления и, перегруппировавшись, готовились продолжить бой. В этих условиях вступивший в командование полковник Буссе был вынужден одать приказ об отступлении.

Дело шло к вечеру, когда болховцы, софийцы и невцы оставили позиции на Аярслярских высотах и двинулись вниз. Османы совершенно не ожидали, что их противник после такого упорного сражения отступит без боя. Полагая, очевидно, что речь идет о военной хитрости, или еще по какой-то причине, они не преследовали русский отряд. Не подвергали его обстрелу и вообще не проявили никакой активности. Действуй они хоть немного решительнее, это отступление могло закончиться полным разгромом.

Тем не менее, отход проходил в крайне тяжелых условиях. Утомленные солдаты, не получавшие почти двое суток ни воды, ни продовольствия могли только с трудом брести, из последних сил удерживая оружие. Хуже всего было тем, кто тащил раненых, но, к чести болховцев, они никого не бросили.

Штерн и Гаршин, соорудив из подручных материалов некое подобие носилок, несли в нем раненого Лиховцева. Тот уже впал в беспамятство и лишь издаваемые им иногда тихие стоны свидетельствовали, что жизнь еще теплится в нем. Надо сказать, что Николай и Всеволод выглядели не слишком подходящей парой для переноски раненого. Первый был высок и крепок, а второй низкоросл и тщедушен и в другое время они вызвали бы немало насмешек по этому поводу, но сейчас всем было не до того. Кое-как спустившись с горы, они немного не дошли до протекавшей здесь речки с чудным названием Лом и в изнеможении опустили носилки. Сил идти дальше не было, и приятели вольноперы упали рядом со своим товарищем.

Гаршин, не смотря на свое не слишком богатырское телосложение, оказался крепче и после недолгого отдыха, собрав волю в кулак, побрел к речке. То тут, то там, лежали лишившиеся сил солдаты. Другие хоть и с трудом продолжали путь и, дойдя, наконец, до берега буквально падали в воду и припадали к живительной влаге.

Утолив жажду и почувствовав себя намного лучше, Всеволод набрал флягу и двинулся обратно. Впрочем, подобная идея пришла в голову не только ему. Кому-то из начальства достало ума и распорядительности отправить на помощь отступающим казаков. Станичники прямо с седел черпали ведрами, котелками и всем, что им удалось сыскать, воду и развозили их обессилившим солдатам. Несколько глотков и капель на грудь и голову возвращали их к жизни, после чего те могли продолжать путь самостоятельно.

Добравшись до носилок, Гаршин напоил Штерна, затем смочил губы Лиховцеву. На их счастье, через некоторое время появились санитары и взяли на себя заботы об их раненом приятеле.

Тем временем опомнившиеся турки заняли высоту и возобновили стрельбу. Кругом уже скакали ординарцы и адъютанты, трубили горнисты и выбивали дробь барабанщики. Принявший командование от полковника Буссе генерал Прохоров приказал собирать солдат, чтобы они не стали легкой добычей противника.

Кое-как приведя батальоны в порядок, русские двинулись к своим бивуакам у села Папикой. Тут случилось новое несчастье: командир третьего батальона майор Смирнский, только что собравший и приведший в относительный порядок свое подразделение, проходя мимо генерала Прохорова, скомандовал: — "На плечо!" и тут же выпал из седла сраженный внезапным ударом. Его, разумеется, тут же подняли и положили на носилки, но на перевязочный пункт принесли уже мертвым. Эта нелепая смерть, уже после окончания тяжелого и кровопролитного сражения произвела на многих удручающее впечатление.

С учетом того, что командир второго батальона майор Флоренский^[55] еще днем вышел из строя после тяжелого ранения, в полку, если не считать самого Буссе, оставался только один штаб-офицер — подполковник Теслев. Все это привело к тому, что штабс-капитан Гаупт был назначен временно исправляющим обязанности командира второго батальона, а его роту принял поручик Венегер.

До Папикоя болховцы добрались уже глубокой ночью. Ставшие в последнее время неразлучными Штерн и Гаршин чувствовали себя настолько разбитыми, что ни есть, ни пить, ни просто снять сапоги сил уже не было и потому молодые люди, с трудом добравшись до своей палатки, провалились в тревожный сон. Увы, выспаться этой ночью им не судилось. Нервы у многих участников недавнего сражения оказались настолько напряжены, что под утро, кто-то из них подскочил и выкрикнул спросонья: — "Турки!" Тут же поднялся шум и стрельба. Из палаток выбегали заспанные люди. Не многие из них успели одеться, но зато все подхватили оружие и были готовы защищать лагерь до последнего вздоха. Некоторые беспорядочно палили в темноту, другие кричали: — "ура", а третьи тщетно пытались разобраться, в чем дело. Одним из таких был старший унтер-офицер Галеев выбежавший с обнаженным тесаком вперед и обследовавший местность. Никого не обнаружив, он вернулся назад и попытался успокоить товарищей, но на свою беду его едва не приняли за турка. Находящиеся в крайнем возбуждении солдаты бросились на него со штыками наперевес, и наверняка закололи бы, если не выскочивший из темноты Будищев не раскидал их в разные стороны.

— Вы что, охренели?! — кричал он им, отбивая удары и нанося их сам.

Вид его был страшен: голова не покрыта, лицо черное от пороховой копоти, на котором выделялись только бешено вращающиеся зрачки. Мундир в нескольких местах разодран, а один из рукавов держался просто на честном слове. Но при этом он щедро раздавал удары и так отчаянно матерился, что лишь по этому признаку в нем смогли опознать русского человека.

Наконец все выяснилось, и возбужденные после такой экстремальной побудки солдаты разошлись прочь, а чудом вернувшийся в расположение полка ефрейтор предстал перед командованием.

— Разрешите доложить, ваше высокоблагородие? — голосом смертельно уставшего человека обратился он к Буссе.

— Изволь, братец, — разрешил тот.

— Во время крайней контратаки, был ранен вольноопределяющийся Лиховцев. Как старший по званию, я приказал Штерну и Гаршину доставить его на перевязочный пункт, а сам остался прикрывать их отход.

— Вот как? — удивился полковник и обернулся к стоящему тут же Гаупту.

Тот утвердительно кивнул, так, мол, все и было, после чего Дмитрий продолжил:

— Поскольку из-за превосходства турок вернуться назад не представлялось возможным, я укрылся в складках местности, где и дождался темноты. После чего вернулся на позиции и обнаружил, что их заняли турки.

— Как же ты выбрался? — недоверчиво покачал головой полковник.

— Феску османскую надел, ваше высокоблагородие, — пожал плечами Будищев, — а мундир в темноте не больно-то различишь. Винтовка же у меня и так турецкая, вот они и не разглядели.