Беглый - Азк

И тут дверь каптерки скрипнула. На фоне тусклой лампы силуэт — аккуратная фигура в халате, волосы — вдвое заколотые шпилькой, на груди — аккуратный кармашек с ручкой и чашка в руке. Из чашки валил пар.

— «А я вот думаю — всё-таки зашёл ты не просто так ко мне сегодня, ефрейтор. Гляди-ка, потный, пылающий, глаза бешеные…»

Я замер, как олень перед фарами.

— «Я… тренировался… Плоть… подавлял…»

Она подошла ближе, поставила чашку на лавку рядом со мной. Присела, поправила подол халата — как-то уж подозрительно близко. В глазах плясал огонёк, не медицинский.

— «Чай с мятой. Успокаивает нервы и мужскую резкость. Но если хочешь — могу сделать сбор „от желания и до греха“. Есть такой у бабушки в Гродно. Говорят, только уши краснеют, всё остальное — спокойно».

Я фыркнул, но смеяться не стал — энергия была на нуле, а мозг орал: «опасная женщина!»

— «Знаешь, Константин Витальевич… Ты когда штангу тянешь, у тебя лицо как у космонавта. Или у поэта перед первым поцелуем. Мне, старой тётке, такого не хватает.»

Я на автомате:

— «Вы не старая, Инна Ивановна. Вы как хорошая боевая машина — ухоженная, заводская комплектация, а по бронированию — даже лейтенант не пробьёт.»

Она засмеялась. Так — по-настоящему. Смеялась — и краснела. Грудь под халатом приподнималась — так, что я опять вспомнил, почему вообще сюда пришёл.

— «Смотри, ефрейтор… А то дожмёшься. Я тебе и простыни сошью, и… запасную пижаму.»

Я потянулся к чаю. Она положила ладонь на мою — тёплую, уверенную, с аккуратным маникюром и женской прямотой.

— «Но не сегодня, герой. Отдохни. Плоть под контролем — но душу не замори. Женщины — они как калорийная еда: вовремя и в меру — на пользу. А если враз — ой, не вынесешь.»

И ушла. Я пил ее чай. Потом глянул в потолок. И сказал «Другу»:

— «Я не вывезу ещё один визит. У тебя там нет кнопки самоблокировки инстинктов?»

— «Есть. Но у тебя она отключена — ручной режим. Наслаждайся, органика.»

* * *

Я лежал на жёсткой койке с крахмальной простынёй и смотрел в потолок, где ползала тень от ветки за окном. Остальные спят или делают вид. В углу храпел сержант из артиллерии, вроде нормальный парень, но с голосом, как у волка с простудой.

А я — не спал. Не мог. Плоть — вроде под контролем. А вот воображение — как бешеный конь после мешка сахара.

Инна Ивановна… Чёрт, она ведь не просто красивая — она опасная. Как мина под снегом. Вроде проходишь мимо — а сердце уже дрожит, и шаг в сторону может закончиться взрывом гормонального фейерверка.

Женщина в белом халате — это ж не просто женщина. Это как спецназовец под прикрытием. Она знает, где тебе больно, как у тебя пульс, и в каком месте простыня сбилась под спиной. Она может одной фразой уложить тебя, а может — одним взглядом воскресить.

И у неё, между прочим, доступ к твоей истории болезни.

— «Друг…» — шепнул я в темноту.

— «Да, медик-инженер второго ранга?»

— «Ты можешь заблокировать мысли… ну, вот такие?»

— «Технически — могу. Но с какой стати? Это твой гормональный апгрейд. Не лишай себя радости быть человеком.»

Я вздохнул. Человеком… ага. Где-нибудь в Свободных Мирах кто-то наверняка сейчас ведёт протокол миссии. А тут я — представитель разумной космической цивилизации, мечтаю о тёплой груди в белом халате и паре пельменей на ночь.

— «Докладываю: тело адаптировано, нейронные связи стабильны, либидо — на пределе, срочно требуется… женское одобрение.»

Смешно? А ведь так и есть. И чем больше я пытался не думать об Инне Ивановне — тем чётче я её видел. Как поправляет халат. Как смотрит исподлобья. Как хмыкает — «Смотри, ефрейтор… дожмёшься».

Я зарылся лицом в подушку. Вскипела мысль: «Надо с утра попросить дежурство в прачечной. Или в пищеблоке. Куда угодно. Только подальше от… ее белого халата.»

Но где-то глубоко внутри, в моих искалеченных галактическим одиночеством мозгах, уже полыхал один короткий сигнал:

Инна Ивановна — это опасность.

Инна Ивановна — это цель.

Инна Ивановна — это… мать его, может быть, даже любовь.

* * *

Я вышел из палаты — постоял у окна, посмотрел, как в темноте бликует мокрый асфальт.

Пахло йодом, марганцовкой и тонким — совсем не больничным — запахом кофе.

На посту дежурной медсестры сидела Инна Ивановна. Свет от лампы делал её лицо мягче, волосы подсвечивал янтарём, а белый халат казался почти вечерним платьем.

Я удивился.

— А вы что тут?..

— Доброй ночи, ефрейтор, — она подняла глаза. — Дежурю.

— Дежурите?

— Ну да. А что, думаешь, я только каптёркой заведую? — иронично прищурилась.

— Не, ну… просто обычно на посту кто-то из совсем «профильных». А вы вроде…

Она отложила журнал.

— Вообще-то, у меня за плечами четыре курса Пироговки. Первый Московский.

Я присвистнул.

— Так это почти диплом…

— Почти.

— А почему ушли?

— Мама.

Она немного замолчала. Я сел на краешек подоконника, глядя на её профиль.

— У неё рассеянный склероз. Тяжёлая форма. Тогда, в 79-м, начала падать, потом — отказали ноги. Врачи сказали: «прогрессирует». Я перевелась, приехала сюда. Смотрю за ней.

— Вы одна?

— Только мы с ней. Отец умер в семьдесят третьем. И тут — жильё маме дали, перевелась, устроилась в госпиталь.

Она устало улыбнулась.

— А ночные беру, потому что ночные и выходные — тридцать процентов надбавки. А это — лекарства, сиделка иногда.

— А вы сами-то когда отдыхаете?

Она усмехнулась.

— Когда мужики не смотрят на меня, как ты сейчас. Вот тогда и отдыхаю.

— Как я сейчас?.. — удивился я.

— С интересом. С надеждой. И с уважением. Это редкая комбинация, ефрейтор.

Я чуть не покраснел.

— А что с мамой… может быть… я кое с чем работал. Иногда помогает при нейродегенеративных процессах…

Инна подняла на меня глаза.

— Не начинай. Я уже всё слышала — и от профессоров, и от знахарок, и от шарлатанов. Если ты не знаешь, что такое потеря связи с телом у живого человека, то лучше и не пробуй.

— Я знаю. — сказал я тихо.

Она внимательно посмотрела. Очень внимательно.

Потом сказала:

— Может, и знаешь… Ладно. Если не соврал — сам всё поймёшь.