Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов

Константин, кажется, упивался этим замешательством. Винные пары сильно взбаломутили его мозги. Мы затормозили в самом центре зала, в вакууме, образовавшемся вокруг нас. Никто не смел подойти, но сотни ушей ловили каждый звук.

— Интенданты, мастер! — гремел Константин, не снижая оборотов. — Вот где гниль! Казнокрады! Сукно на мундиры пускают гнилое, сапоги разваливаются на первом же переходе. Я им вдалбливаю: «Солдат должен быть одет, обут и сыт, иначе это не армия, а сброд бродяг!». А они под нос суют, цифирью пугают! Тьфу!

Он бы сплюнул на натертый паркет, удержи его не остатки воспитания, а лишь присутствие дам. Внезапно его пальцы вцепились в рукав моего фрака, пробуя ткань на ощупь.

— Вот! Доброе сукно, английское. А моим уланам поставляют дерюгу — от дождя садится так, что швы трещат на заднице!

Его глаза лихорадочно блестели. Одержимость армией, каждой пуговицей, каждым ремешком была его воздухом, религией. Или все слоне и он просто намеренно создал такой образ и подпитывает его?

— А сабли? — не унимался он. — Златоустовская сталь — дрянь! Ломается, как сухая лучина, при хорошем ударе.

Взгляд выхватил из толпы подвернувшегося адъютанта. Жест — и тот подлетел, звеня амуницией. Константин бесцеремонно рванул саблю из ножен, пустив «зайчик» от люстры по клинку.

— Гляди! — палец с обкусанным ногтем ткнул в зазубрину на лезвии. — Один удар по кирасе — и все! Разве ж это оружие? Палка для парадов!

Промолчать здесь было бы преступлением.

— Ваше Высочество, — я перехватил клинок, игнорируя бледного до синевы адъютанта. — Беда не всегда в руде. Часто дело в обработке. В погоне за твердостью наши кузнецы перекаливают металл. Получается стекло, а не сталь. Если изменить температурный режим и давать отпуск не в воде, а в масле, структура зерна станет вязкой, прочной.

Константин прищурился. Выхватив саблю обратно, он уставился на нее, потом на меня, словно впервые увидел.

— В масле? — переспросил он, пробуя слово на вкус. — Ты в этом смыслишь?

— Я работаю с металлом, Ваше Высочество. Физика одинакова и для ювелирного резца, и для кавалерийской шашки.

Звук удара кулака о ладонь разнесся по залу.

— Ты гляди! — гаркнул он, не заботясь о приличиях. — Ювелир, а в деле разумеет! Вот с кем надо реформу проводить, а не с этими крысами чернильными!

Триумф прервал дежурный генерал. Короткий шепот на ухо — и лицо Константина помрачнело.

— Что ж, мастер, — вздохнул он с искренним сожалением. — Надо идти. Скучно с этими… — жест в сторону притаившейся толпы был полон презрения, — а с тобой — живой разговор.

Протянутая рука была жесткой. Я ответил крепким рукопожатием.

— Не прощаемся, — отрезал он. — Заезжай в Стрельну, мастер. Без чинов. Покажу тебе настоящую жизнь, а не этот кхм… Посмотришь на моих орлов, может, и правда с саблями поколдуем. Жду!

— Сочту за честь, Ваше Высочество.

Развернувшись на каблуках, он зашагал к выходу, и живое море расступалось перед ним. Я смотрел вслед этому странному, сложному человеку. Сегодня его взбалмошность стала моим щитом.

Оставшись в центре зала, я чувствовал кожей сотни взглядов

С уходом Константина рассеялся и фантомный запах пороха. Вакуум, оставленный его кипучей натурой, тут же заполнила приторная патока: ароматы духов, шелест вееров и фальшивое журчание светской беседы. Оркестр вновь грянул в полную силу, спеша заштукатурить неловкую паузу музыкой.

Я остался стоять в эпицентре этого блестящего водоворота. Я превратился в тотемную фигуру. Человек, чье имя звучит в будуаре Императрицы и чье плечо по-братски мнет Наследник, автоматически становится на ступень выше.

Зал ожил, и этот оживший муравейник мгновенно перестроился. Аристократы ловили мой взгляд, давили заискивающие улыбки и отвешивали поклоны. Никакого уважения — просто рефлекс придворной стаи, инстинктивно прибивающейся к тому, кто сегодня в фаворе.

От этой сладкой фальши к горлу подступила тошнота.

Добравшись до стола с напитками, я вцепился в ножку бокала, как утопающий в обломок мачты. Ледяное шампанское обожгло горло, но хмель не брал. В голове, словно метроном, стучала одна и та же мысль: «Идиот. Самоуверенный, напыщенный идиот».

Зачем я решил поиграть в Нострадамуса? Зачем мне понадобилась эта проклятая историческая достоверность? Я ведь думал, что умнее всех. Я, старый ювелир из двадцать первого века, решил оставить «пасхалку» для потомков. Отлил в золоте правду, которую здесь знать никто не мог и не должен был.

Я сделал ветку Александра мощной, витиеватой, усыпанной листьями славы, но… без бутонов. А Константина — грубую, шипастую, тоже пустую.

Зато ветвь Николая… Я думал, это будет тонко. Изящно. Дескать, будущее туманно, но надежда есть. Даже намеренно убрал женскую линию его ветви, чтобы совсем не палится.

А Мария Федоровна увидела в этом пророчество. Она — мать, которая считает внуков еще до их зачатия. Она посмотрела на ветви своих старших сыновей — Императора и Цесаревича — и увидела там тупик. Я своими руками показал ей конец правления ее любимцев и возвышение того, кого пока никто не берет в расчет.

Я сделал глоток, пытаясь смыть неприятный вкус надвигающейся на меня беды. Мой триумф был пирровым. Я выиграл битву за внимание, но проиграл войну за безопасность.

Сбоку послышался едва уловимый шелест. Знакомый аромат коснулся ноздрей.

Я повернулся.

— Элен…

Глава 4

— Выглядишь так, словно только что загнал душу дьяволу, однако забыл стребовать расписку, — тихий, бархатный голос прозвучал у самого плеча.

Темно-синий бархат платья делал фарфоровую кожу Элен почти прозрачной. Безупречная картинка. И все же, сквозь напускную светскость и дежурную полуулыбку проступала тревога — ее выдавали пальцы, слишком сильно сжимавшие сложенный веер.

— Скорее, я сбыл душу за фальшивый ассигнационный рубль, — криво усмехнулся я, поправляя манжет. — Как тебе вечер, Элен? Наслаждаешься триумфом?

— Наслаждаюсь тем, что перестала быть невидимкой, — фыркнула она, вставая так, чтобы наше уединение казалось случайной остановкой двух светских знакомых. — Впрочем, сейчас речь о тебе. Ты не празднуешь победу. Что стряслось там, за дубовыми дверями?

Она едва заметно указала в сторону кабинета, откуда я вышел час назад.

Развернувшись всем корпусом к залу, я позволил себе мгновение слабости. Элен оставалась единственной в