Севастополь - Павел Смолин

— Lasst uns gehen, — тяжело дыша, заявил связист.

— Че он? — спросил не меньше запыхавшийся я.

— Отпустить просит, — перевел Прохоров. — Der Kommandant verstehen, — сообщил пленным. — Командир, говорю, разберется, — перевел для нас.

— Sie haben den Krieg bereits verloren, — затараторил корректировщик. — Wenn Sie uns gehen lassen, werde ich Ihnen helfen, Sie in unsere Armee zu versetzen. Der Führer braucht gute Soldaten.

— А этот че? — спросил я Прохорова.

— Предательство предлагает, — перевел он.

Коротко, зато понятно.

— Заткни его, — попросил я.

Прохоров ударил немца в солнечное сплетение и многозначительно посмотрел на связиста. Первый — согнулся и кашлял, второй — молчал. Мы пошли дальше, по меловым меткам Прохорова, в темноте, с фонарями.

К нашим мы вышли через час, тем же ходом, к той же щели в скале, где нас ждал пост. Часовой окликнул, мы отозвались паролем.

Наверху была всё та же ночь, всё тот же ледяной ветер с моря. После затхлого подземелья свежий воздух кружил голову. Языка сдали сразу — Тимченко ждал на КП, не спал. Принял офицера, мешок с бумагами, стереотрубу, планшет радиста, самого радиста и его орудие труда.

— Охранника не смогли привести, товарищ капитан, — вздохнув, развел я руками.

Хохотнув, Тимченко кивнул:

— В следующий раз исправитесь. И дерна пару ведер заодно накопайте — следы посмотрим.

Посмеялись, и Тимченко с конвоем увел пленных с матчастью.

— Ну че, мужики, давайте трофеи делить, — предложил я.

Автомат придется отдать — патронов к нему мало, потому что только трофейные. Початая пачка галет — разделили по одной каждому чисто ради чувства товарищества. Папиросы поровну не получилось, и я отказался — я офицерским пайком питаюсь, отличается от обычного парой десятков граммов, но все-таки. Две гранаты я забрал себе, потому что мой взвод считается лучшим, и поэтому стоит на самом опасном направлении.

— Часы рано тебе, — подколол Журавлев Гурьева. — Поэтому авансом, — протянул простенькие часы в стальном корпусе.

— Спасибо, мужики, — поблагодарил новенький.

У меня ножа два, поэтому я не спорил, когда Равиль забрал один из трофейных, а Журавлев прибрал второй. На этом трофеи закончились, и мы разошлись.

Светало. Калюжный не спал — сидел, курил, ждал меня. Традиция.

— Васько! — махнул мне рукой.

— Доброе! — махнул я в ответ.

Подошел, пожали руки:

— Як? — спросил Петро.

— Хорошо сходили, добыли рацию, стереотрубу и фашистов к ним.

— Прицела нема? — расстроился Калюжный.

— Нема пока, — признал я. — На вот, — достал галету, сломал пополам.

Петро затушил окурок, убрал остатки в кисет. Пожевали.

— Найдем еще, — оптимистично заявил Калюжный.

— А че нам, война длинная, — согласился я.

За морем поднималось солнце — яркий, розово-желтый кусочек круга слепил глаза.

— Вздремну пойду, — решил я.

— Вздремни, Васко.

Глава 4

Петренко вернулся из госпиталя позавчера утром, перед самым накатом. Пришёл с пополнением — взводу прислали четыре человека. Петренко среди них смотрелся ветераном: шинель обношенная, движения уверенные, рука — та, что с простреленным под Одессой бицепсом, — работала уже нормально, только морщился иногда, когда поднимал что-то тяжёлое.

— О, кто к нам пожаловал, — протянул Гонтаренко, увидев его. — Тарас Григорьич, собственной персоной. Отдохнул?

— Отдохнул, — буркнул Петренко, устраиваясь в каменной щели рядом со своими.

— Надолго к нам или так, проведать заскочил?

— Тьфу на тебя.

Посмеялись.

— Не, я серьёзно, — не отстал Гонтаренко. — Ты ж у нас по госпиталям — спец. В Одессе ногу прострелили — полежал. Потом руку — опять полежал. Силы-то накопил в больничке? А то мы тут пашем, а ты на простынках разлёживаешься, барин.

— Я те дам барина, — Петренко беззлобно показал кулак. — Меня под Одессой в бицепс навылет, между прочим. Два боевых ранения, а у тебя?

— Везучий ты, Тарас, — не смутился Гонтаренко. — Вечно так удачно цепляет — и не убило, и в тыл на покой. Ты вон, может, ногу высунь сегодня из-за камня, а? Глядишь, немец опять легонько подстрелит — снова на месяцок в чистую постельку. С кашей. С фельдшерицами.

Бойцы засмеялись. Петренко отмахнулся, но и сам ухмыльнулся.

— Дурак ты, Гонтаренко. Я воевать вернулся, а не ногами светить.

— Ну гляди, гляди. Я б на твоём месте поберёгся. Тебе ж везёт — грех не пользоваться.

— Отстань от человека, — вмешался Владимир, — Вернулся — и хорошо. Лишние руки нынче на вес золота. К пулемету нельзя тебе, — добавил для Петренко.

Тот пожал плечами — нет так нет.

* * *

Накат начался в восемь.

Двадцатое декабря было, наверное, самым тяжёлым днём второго штурма на нашем участке. Немцы бросили всё. Артиллерия молотила почти без пауз, авиация заходила волнами — «Юнкерсы» утюжили вторую линию, потом первую. И пехота — шли разреженными бесконечными волнами. Рвались к Северной бухте, а мы не пускали.

Я в этот день держался ближе к третьему отделению: сам поставил в участке перед ложбиной, куда немцы перли упорнее всего, и залег с ними сам. Калюжный с ППД — здесь же, как и пулемет Гонтаренко. Главная огневая мощь взвода, как бы грустно это не звучало.

— Подпускаем! — кричал я. — Ждем сигнал!

Цепь подошла. Сто пятьдесят. Сто двадцать.

— Огонь!

Загремело всё разом. Я смотрел и отмечал — отделение работает как часы, Петренко влился сразу, без раскачки — собирается отработать больничные. Уважаю.

Через час, когда перед нами осталось с полсотни мертвых фашистов, а мы потеряли бойца в четвертом отделении, немцы подтащили миномёты. Мины густо посыпались по нашим позициям. Каменные осколки со свистом летали по щелям, камень трещал и мешал в себя вжиматься. Немцы перли, и мы как могли работали между разрывами.

Одна мина легла близко к пулемётной ячейке. Гонтаренко с Колькой пригнулись, потрясли головами, и пулемет снова заработал — времени перевести дух не было.

Немцы перли, не считаясь с потерями. Волна за волной, через своих же убитых. К полудню стало ясно — первую линию не удержать. Их было слишком много, а нас на этом участке — горстка. Они подобрались на бросок гранаты,