Цусимский синдром - Станислав Смакотин

– Простите меня за недоверие! – Он поднимается и начинает расхаживать взад-вперед. – Я и впрямь решил, будто вы… – Запинаясь, он резко останавливается, словно что-то вспомнив. Лицо мрачнеет. – За вами скоро придут, – смотрит он на часы. – Вот-вот должны.

Вот это новости! Кто там еще придет? Охранка? Лихорадочно вспоминаю, были ли ее представители в походе. Вроде Новиков ничего такого не писал, нет? Или я забыл?

– Кто?!

– Вас хочет допросить старший офицер. Македонский Андрей Павлович. – Лицо Матавкина окончательно меняется. – Он присылал за вами вахтенного лейтенанта, пока вы спали. Я объяснил, что вам плохо и вас нельзя тревожить. – Он почему-то краснеет.

Ай Матавкин, Матавкин… Вроде бы Фома ты неверующий, а ведь не выдал! Спасибо, брат. Не зря в тебя верил. Так, и что же теперь делать? Думай, Слава, думай давай!

– Еще сможете отмазать?

– Что сделать?.. – Он непонимающе смотрит на меня.

Ах да, что же это я… Ты же не рос в России в девяностые…

– Продлить бюллетень! Или как там это у вас… – пытаюсь подобрать нужное слово. Вот уж действительно – разница в целый век! – Соврать, в общем! – не придумываю я ничего лучшего.

– Мое дежурство заканчивается через час. Затем заступает старший корабельный врач, и… – Он разводит руками.

Так, понятно. Другие варианты? Варианты, Слава!

Рассказать Македонскому то же, что и Матавкину? Показать фотографии? Допустим. Кстати, почему нет? Через него однозначно есть доступ к адмиралу… А к Рожественскому-то мне зачем? Что я изменю? Я ведь даже не придумал, что можно сделать. Как раз и собирался посоветоваться с Аполлонием на эту тему! Теперь времени не хватает… Разыграть перед старшим офицером амнезию и попытаться вернуться обратно, в «лазаретъ»? Поверит? Опять же Матавкин уходит со смены… Тупик, Слава. Тупик!

Наконец я поднимаюсь на ноги:

– Уберите это в личный сейф, Аполлоний Михайлович, – показываю на вещи. – И чем быстрее это сделаете, тем лучше. Так надо. Кому-нибудь говорили про них?

– Нет. – Он задумывается. – Разве что Федор видел, он помогал вас раздевать. Но в документы, кажется, не заглядывал. Я почти уверен. А почему вы не хотите… – Он замолкает, но и без того ясно, что он хочет спросить.

– Потому что пока не знаю, чем могу помочь всем вам… – Я плотнее закутываюсь в простыню. – Потому и не хочу никому рассказывать. Вам вот пришлось объяснять вынужденно, деваться некуда было… – Вид у меня, наверное, крайне комичный, однако сейчас не до юмора.

Тот нервно расхаживает между койками, теребя бородку.

– Но ведь наоборот, надо всем рассказать об этом как можно скорее! Можно ведь что-то придумать? Изменить?

– Господин Матавкин… – Стараюсь говорить сдержанно. Как бы тебе объяснить-то? Так, чтобы сразу дошло? Когда там восстание на «Потемкине» было? До, после Цусимы? Наверное, все же после… У Новикова ничего о нем не сказано. – Вы понимаете, что произойдет, – продолжаю я, – если о скорой гибели эскадры прослышит команда? – стараюсь тщательно выговаривать каждое слово. – Особенно нижние чины? – делаю упор на слово «нижние».

Матавкин останавливается, напряженно морща лоб. Массирует виски. Лицо отражает внутреннюю борьбу. Между долгом и здравым смыслом. Побеждает последнее.

– Хорошо. Разговор остается между нами. – Его плечи опять опускаются. – Но тогда?.. – Он разводит руками. – Оставить все так, как есть?..

Эх, Матавкин… Думаешь, я вот так просто дам тебе помереть? И всем остальным? И себе?! Что я тебе, самурай? Хоть ты и думал так двадцать минут назад…

– Нет, Аполлоний Михайлович! – стараюсь выдавить улыбку. Получается однозначно не очень, но уж как есть. – Мы обязательно подумаем с вами, как сделать, чтобы этого не случилось. Только для этого мне надо думать и вспоминать. Вспоминать и думать! Ферштейн? – Опять я зря… Что там у России с Германией было?..

Но Матавкин, к его чести, не реагирует на очередную глупость. Лишь согласно кивает в ответ.

И кстати… Мне до каких пор здесь голышом бегать? А, Матавкин?

– Послушайте, – дублирую вслух свою мысль, – может, дадите хоть какую-то одежду?.. Господин младший врач?

Тот, охая, хватает свертки и почти бежит к выходу.

Пока его нет, я усаживаюсь на кровати и вновь задумываюсь.

Решено. Разыгрываю потерю памяти. Ничего не помню, ничего не знаю. Амнезия, мол. Память отшибло. Упал, очнулся – гипс. Возвращают сюда – то же проделываю с новым врачом. Жду выхода Матавкина, советуюсь с ним. Пока валяюсь – придумываю хоть что-то стоящее. Может, сейчас еще сможем пообщаться?..

С надеждой смотрю в сторону двери.

Он одежду принесет, сядем, и…

Однако поговорить, похоже, не получается… Со стороны выхода ко мне понуро шагает Матавкин, рядом незнакомый офицер. Кажется, тоже в форме лейтенанта. Точно, две звезды. Причем вид у последнего явно недружелюбный. Похоже, мне пора собираться? А вещи? А шашлык?.. Ага, Матавкин несет… Не голым пойду – и на том спасибо.

Поднимаюсь им навстречу, уже по привычке подтягивая свою простыню.

То, что притащил мне Матавкин, – ни в какие ворота. Вот же удружил… С трудом напяливаю тесные белые штаны с тесемками. Такая же узкая рубаха со стоячим воротничком.

Это нижнее белье? И белые тапочки, хоть в гроб ложись. Еще не хватало…

Хотя чего это я… Действительно, не офицерский же китель мне выдавать! Я хоть и лейтенант запаса, коллеги вы мои, но это когда будет…

Одеваясь, украдкой поглядываю в сторону «новенького». Молча стоит, наблюдает. Пока не произнес ни слова.

Матавкин стоит рядом с участливым видом. Вот-вот кинется мне помогать. Не надо, Аполлоний, обожди. Ты лицо незаинтересованное, таким и оставайся. Это нам с тобой еще может оч-чень пригодиться…

Улучив момент, когда новый лейтенант отвернулся, тихонько шепчу:

– Бирки с одежды срежьте! – делаю при этом страшные глаза.

Тот поначалу не понимает, но потом доходит. Незаметно кивает в ответ.

Не хватало еще лишних вещдоков… Нашли-то меня в одежде? И очень могут ею заинтересоваться. А по-русски там – ни гу-гу. Да что там бирки… Не срежет же он «Wrangler» с джинсов… Или срежет? И пуговицы с заклепками?!..

Ну, пожалуй, все. Я одет. Немного жмет в плечах, однако терпимо. Куда там идти? В какое отверстие ругаться?

Все так же молча проходим лазарет, выходим в предбанник. Ничего нового – матрос навытяжку, склянки…

И тут:

– Аполлоний Михайлович, будьте любезны вещи арестованного!

А вот это уже новости! Я что, арестован?..

Обалдело смотрю на лейтенанта. Лицо того остается бесстрастным. Матавкин удивлен не меньше.