Коварь - Тимур Рымжанов

Перебирая инструмент на верстаке, проверяя его готовность к работе, я придирчиво осмотрел частично обшитый железными листами каркас самоходной крепости. Этот, с позволения сказать, танк, я решил пока изготовить в единственном экземпляре, уж очень металлоемкий он получался. Предстояло еще выяснить, насколько эффективно он покажет себя в деле и стоит ли вообще тратить средства на такую громоздкую конструкцию. Сейчас мой танк больше напоминал панцирь исполинской черепахи, разделанной в восточной кухне. Метров шесть в длину, четыре в ширину, дубовый каркас с нашитыми поверх металлическими пластинами. Четырехколесная конструкция, запряженная единственной лошадью. Причем лошадиная сбруя и крепления были придуманы так, что внутри под панцирем лошадь можно легко развернуть в противоположную сторону. Помимо возничего и лошади под защиту брони могли поместиться еще десять человек. Для каждого из них была предусмотрена узкая бойница, крепление для арбалета и трех ракетных установок. В случае необходимой эвакуации тыльная часть танка имела широкий двустворчатый люк, который открывался изнутри. Через него можно легко десантировать наружу весь экипаж, так же облаченный в надежную броню. В идеале эта конструкция должна была служить именно для полевых маневров, в целости и сохранности доставлять воинов без потерь к нужной точке. Скорость передвижения была невысокой. Одной лошадиной силы для такой тяжелой конструкции явно недоставало, поэтому экипаж должен был активно участвовать, помогая вручную вертеть колеса. Имея такую железную самоходку, я смог бы значительно влиять на ход любого боя на открытой местности, выбирать момент, наиболее подходящий для психологического воздействия на врага, сохраняя свою гвардию в целости. Стоили того затраты или нет, пока не могу судить с полной уверенностью. Я не планировал держать много опытных и хорошо подготовленных воинов, это накладно и рискованно на чужой земле, но те что будут сражаться за крепость несомненно станут чувствовать свое превосходство над прочими.

Мелкими новшествами, порой незначительными нововведениями я разительно менял облик того небольшого военного отряда, что уже сформировался вокруг меня. За неполный год, что братья-близнецы Наум и Мартын провели возле меня, их было не узнать. Возмужали, поумнели, еще больше окрепли и теперь готовы положить собственные жизни ради моей безопасности и на благо общего дела. Много значило и одобрение стариков, умудренных опытом старост и глав семейств, которые не реже чем раз в неделю собирались на большой совет, где, не стесняясь, обсуждали все, что делалось в крепости. Чаще всего звучали слова одобрения, реже непонимания, но всегда было спокойное и рассудительное отношение ко всему, что я предлагал. Старики давно убедились, что мои предложения, чаще всего, хоть кажутся дикими и нелепыми, порой, просто фантастическими, тем не менее, приносят свои положительные плоды.

Помимо работы над самоходкой, на сегодня, у меня еще запланированы испытания ракетных установок, тех, в которых, я значительно изменил и улучшил запальный механизм, взяв за основу конструкцию бензиновых зажигалок.

В мастерскую, треснувшись башкой о косяк, вломился Наум и взмолился с порога:

— Мастер! Уйми каргу старую, ничего слышать не хочет! Все к тебе рвется, проклятья на меня шлет да плюется. У… змея!

Из-за его широченной спины виднелась старушечья рука с клюкой пытающаяся долбануть моего верного телохранителя.

— Остынь Авдотья! Сейчас выйду, — крикнул я взъерошенной в стычке старухе. Доступ в мою личную рабочую комнату запрещен всем, кроме Ярославны, Еремея и братьев-близнецов. Об этом знали все и принимали как должное. Значит, произошло что-то необычное, если старуха пренебрегла запретом.

Наум изловчился, и цапнув стоящую у двери метлу, погнал бабку, как назойливую муху, из избы.

Гаврила, тот самый, сына которого, Алешку, я спас от тяжелой двусторонней пневмонии, опускал взгляд, боялся посмотреть мне в глаза. Бабка Авдотья, что привела его ко мне, гневно сплюнула на землю, поправила тыльной стороной ладони выбившуюся из-под платка седую прядь волос и подтолкнула Гаврилу к крыльцу.

— Вот, батюшка Аред, полюбуйся на гордеца! Третий день как с Тиши-Мурамы явился, а слово сказать не может!

— Толком говори, ведьма старая, с какой такой стати Гаврила тут стоит, краснеет и какое слово сказать должен?

— Маланья, сестра его, пятый день как сгинула. Он дурень, мне ничего не поведал, — тараторила Авдотья, переминаясь с ноги на ногу — Алешку, сына на меня оставил, а сам подался в раменье Маланью искать. Три дня на себе шабалы по чаще драл, а все без толку, дубинушка стоеросовая.

— Заплутала или, не дай бог, зверь подрал, — предположил я, оглядывая двор и соседей, собравшихся на громкие возгласы бабки Авдотьи.

— Тебе ли не знать Аред-батюшка, что лютый волк в тех чащобах бродит! Иль позабыл, как монах тебе под ноги шкуру бросал, проклинал горемычного? Он то на тебя наговаривал, хотел люд всполошить, а я ведаю, что лета три до того, поговаривали люди ясаки да мурома, что лютует у них зверь, которого враз не сыщешь. Стада режет, люд дерет без разбору! Собачники и муромские, и клепские того оборотня ловили, да не изловили. — Старая знахарка явно входила в раж, накручивая себя словами, будто берсерк перед боем опившись колдовских зелий. — Я волка за версту чую, Пронька с Молочалова говорила, что видала волчью стаю, что от Волгыды да за Булгарские овраги хаживала. Тропу заприметила. Люд в Молочалово, тех волков бережется. И в день, и в ночь по одиночке не ходит. Охотники ихние сказывают, что вожаком в той волчьей стае — оборотень. Издаль, вроде как вепрь, а глянешь зорко, так он сразу человеком обернется и, сгинет.

— Сказки это все! — постарался успокоить я, раздухарившуюся было, старушенцию. — Если оборотень в лесу завелся, то стая ему без надобности. Тут, либо у страха глаза велики, либо брешут твои сказители с три короба.

— Там повсюду волчьи следы, — подтвердил вдруг, нелепый треп старухи, молчавший до сих пор Гаврил, — десяток их, а может и больше. Лежбище я их видел, меток много окрест, все дерева да пни помечены, а еще, через пару верст, сыскал платок Маланьи.

В доказательство своих слов, Гаврила достал разодранный платок и продемонстрировал его всем собравшимся.

— Пойдем Артур, пошепчемся, — предложил дед Еремей, увлекая за собой Гаврилу и меня. — Незачем людей тревожить.

— Пошли, пошепчемся, — согласился я, — но учти дед, все, что мы с тобой обсудим, потом надо будет рассказать, иначе слухи пойдут, а кто как не ты должен знать, чем опасны кривые толки.