СССР™ - Шамиль Идиатуллин

Я побывал в миге от некрасивой смерти, которую не успел даже увидеть.

И спасение свое тоже не увидел.

Может, еще не поздно.

Я развернулся, отставив на всякий случай палку для удара за спину, – хотя уже убедился, насколько эффективны такие удары, это тебе не бандюков жарить. И обнаружил, что спасен не только от зверя, но и вообще.

Впереди и наверху, на краю обрыва и, очевидно, на кромке дороги, светила фарами в лес машина – судя по зализанному носу, «трешка», – а перед зализанным носом стоял, сунув руки в карманы, Кузнецов. Лица не было видно – фары светили в упор, превращая человека в угольный силуэт. Но силуэт был Кузнецова, поза была Кузнецова, «трешка», в конце концов, тоже была Кузнецова, я ее лично подгонял.

Почему-то я знал, что найдет меня именно Кузнецов.

Серый серого напугал, подумал я и беззвучно засмеялся. Опустил руку с палкой, вздохнул и засмеялся снова – потому что хотелось плакать. Но это как-нибудь потом.

Кузнецов смотрел, кажется, прямо на меня и не двигался. Я попытался весело окликнуть его, но звук так и не включился. Поэтому я помахал рукой и начал прикидывать наилучший маршрут подъема – например, если пройти чуть наискосок, а Серый перегонит машину метров на двадцать в сторону и сбросит трос, вылезти можно будет за полминуты даже такому доходяге, как я.

Кузнецов, видимо, тоже решил прикинуть варианты: силуэт качнулся и спустился на полшага вниз, так что я заволновался, не сорвется ли он, и тогда придется обоим кузнечиков изображать. Двоим, конечно, полегче, тем более с такой-то фамилией, но зачем. Серый, покачнувшись, отступил к прежнему месту, прошелся туда-сюда и снова застыл, уставившись уже не на меня, а сильно правее. Волка, что ли, увидел, подумал я.

И тут звонко выключился обогрев.

Я вздрогнул, а Кузнецов на секунду повернул голову в мою сторону и снова уставился на предполагаемого волка.

А видит ли он меня, спохватился я и понял, что не факт: снег по-прежнему облеплял меня с макушки до воткнутых в сугроб коленей надежней всякого маскхалата. Прямо на меня смотрел, и рукой я ему махал, следы, в конце концов... Но удивляться потом будем, а сейчас надо видимым стать.

Я принялся лихорадочно отряхиваться, что оказалось делом непростым и мерзким, а когда поднял глаза, обнаружил, что Кузнецов, напоследок оглядев весь лес, направляется к машине.

Может, перегнать на то самое удобное место хочет, неуверенно подумал я, но уже рванул к обрыву, рявкнув от проткнувшей туловище вспышки, – беззвучно рявкнув, к сожалению, рванул, размахивая руками – даже перебитой, а Кузнецов уже повернулся спиной и почти скрылся из виду. Наверное, открывал дверь и садился в машину. Я напрягся до раздувания глаз, пытаясь выжать из связок любой звук, но добился только шипения, ударил себя в грудь, чуть не взорвался от боли, понял: кашель! – и гавкнул раз, другой и третий, кашель, сука, не шел, когда не надо, его не удержишь, – но в глотке что-то лопнуло, и легкие-бронхи-горло бабахнули с вывертом, и второй, и третий, выбрасывая вроде бы себя по кусочкам на свежий морозный воздух.

И начался приступ.

И закончился наконец.

И когда я со стоном – беззвучным опять, только надсадно болезненным – пришел в себя, утер холодное лицо и разодрал слипшиеся веки, вокруг было темно и пусто.

Кузнецов уехал. Не на двадцать метров в сторону, не взад-вбок и обратно. Просто уехал, оставив меня на съедение морозу и волкам.

Я четко видел и, кажется, даже слышал Серегу, а он меня не увидел и не услышал.

Я осел в снег, чтобы заплакать, а лучше завыть. Но не было ни слез, ни голоса, ни надежды.

Осталось лечь и тихо умереть.

Я лег в треснувший сугроб, повозился, устраиваясь поудобнее, затолкал руки поглубже под мышки и тихо умер.