Царь муравьев - Андрей Плеханов

Пока я успокаивал себя, «Тойота» подрулила к окраине, напоминающей больше деревню, чем город. Вы сами видели нечто подобное: почерневшие деревянные домишки, скособоченные заборы, лебеда-крапива в огородах, многогорбая дорога из высохшей глины. Деревня дураков, пакостное место. Некоторые местности обладают нехорошей аурой, идущей, как утверждают геологи, из глубинных тектонических разломов, и даже если на место это придвинется цивилизация, наползет мегаполис, и будет построен на сем месте гостиничный комплекс о пятидесяти этажах, или, к примеру, торговый центр со стеклянными лифтами, не будет им ни счастья, не удачи. Неспроста эта деревня называлась Гнилухой со времен монгольского нашествия.

– Сейчас мы – торчки, – объяснил Родион. – Машину кидаем здесь, бредем по Гнилухе понуро и неприкаянно, в поисках дозы. Тут таких страдающих личностей – хоть отбавляй. Внимание, конечно, на нас обратят, но если не будем выпендриваться, внимание не слишком пристальное. Григорий ведет нас к дому. Если я почувствую, что мы напали на след, скажу об этом. Тебе, парень, – повернулся он к Ледяному, – в этом случае лучше всего отчаливать собственным ходом, и потихоньку, не вздумай побежать. А мы, как говорится, будем действовать по обстоятельствам.

Пошли понуро, как положено. Ледяной вел нас по деревне, вел долго, и окружающая обстановка менялась на глазах. Появились вдруг основательные дома из красного и белого кирпича, окруженные высокими заборами. «Цыгане, – пробормотал Джеф, – разжирели на народном горе». Потом крепкие дома кончились, по сторонам снова возникли развалюхи. И тут мы остановились.

– Здесь, – сказал Ледяной, показав взглядом на деревянный дом метрах в ста от нас, чуть приличнее и выше остальных. – Ближе не пойду, а то засвечусь по полной. Все, мне можно уходить, да?

– Погоди, сейчас проверим. Док и Джеф, идёте с Женей туда и разговариваете с местными обитателями. Женя нюхает, Джеф ведет базар, док на прикрытии, язык не распускает. Мы ждем здесь. Возвращаетесь, докладываете обстановку. Все понятно?

– Все.

– Пахнет, – негромко сказала Женя, когда мы подошли к калитке. – Варят «черняшку» и еще что-то эфедриновое. Это наркоманская хата.

– А денисов свитер не чуешь? – спросил я.

– Нет.

– Может, не то место?

– Откуда я знаю?

– Ну-ка, заткнулись оба! – цыкнул на нас Мулькин.

С той стороны калитки угрюмо паслась здоровенная лохматая псина размером с собаку Баскервилей. Почему-то она не гавкала, косилась на нас молча – видимо, боялась отпугнуть лаем добычу. Ждала, когда мы пересечем охраняемую границу, чтобы сбить с ног, резко лишить жизни и приступить к поеданию.

– Не дергайтесь, – сказал Мулькин, – здесь волкодавы в каждом дворе. Сейчас позовем хозяев, побазарим.

Ограда дома была прочной. На калитке, сваренной из грубой железной арматуры, имелся электрический звонок. Мулькин позвонил. Минут через пять из-за задней стороны избы появился человек, не спеша поковылял к нам. Остановился метрах в двух, потрепал животное по холке, обратил на нас мутный недовольный взгляд.

– Ну, чего?

– Солому надо, – сказал Мулькин.

– Какую, на хрен, солому? Валите отсюдова на хрен, собаку спущу.

– Пять стаканов, – сказал Мулькин, извлекая из-за пазухи пригоршню невероятно мятых денег. – У вас чего, «Заргун»?

– А чего надо? Герасима, что ли, хочешь?

– У вас «Заргун»? – настойчиво переспросил Мулькин. – На герыча – откуда бабки?

– Ну да.

– Давай, нормально. Почем?

– Как обычно.

– Он пойдет и возьмет, – Мулькин ткнул пальцем в Женю. – У вас нормально все, без закидонов?

– Все нормально. Только никуда он не пойдет, щас сам принесу.

– А я сказал, он пойдет! – Мулькин визгливо повысил голос. – Пойдет, и принесет, и посмотрит, что вы там толкаете! Толкают всякое фуфло, вторяки[29]всякие, затрахали уже! А если нет, то пойдем дальше, без вас обойдемся.

– Ладно, пусть он сходит, – неожиданно легко согласился человек – видимо, субтильный «он», то есть Женя, не вызывал ощущения опасности. – А насчет фуфла ты гонишь, не толкаем мы фуфло, все у нас чисто. Бабки сюда, – он протянул руку, Джеф положил деньги на его ладонь.

Женя открыла калитку и пошла по дорожке. Овчарка дернулась вперед, глухо взревела, торчок проявил неожиданную прыть, успел схватить ее за ошейник и удержал, едва не свалившись с ног. Подтащил к конуре, прищелкнул поводок на карабин и потрусил за Женей.

Боже, как я перепугался в этот момент! Не за себя перепугался, за Женю. Проклял Родиона, и Джефа, и уж, конечно, всемогущую сволочь Ганса! Не задумываясь, они запихнули девушку в наркоманский притон – в одиночку, безо всякой страховки. Уроды! Я дернулся было, чтобы пойти вслед за Женей, но Джеф схватил меня за руку.

– Спокойно, – сказал он. – С ума спрыгнул? Стой здесь и не дергайся, на нас из окна толпа таращится.

Я начал ждать. Ожидание заняло вечность – минут пять, не меньше.

Потом появилась Женечка. В сопровождении все той же помятой личности она шла по огороду, прижимая к груди желтый пластиковый кулек. Вышла из калитки и молча побрела к Родиону и Рафу, ни слова не сказала. Впрочем, это логично – как ей говорить-то, с ее высоким тонким голоском? Интересно, произнесла ли она там, в хате, хоть звук? Вряд ли, только разве что шепотом.

– Ну что? – спросил Родион, когда мы собрались все вместе.

– Денис там, – сказала Женя. – в одной из комнат. Там всего две комнаты, а еще коридор и кухня.

– Ты уверена?

– Насчет комнат?

– Насчет Дениса.

– Сто процентов.

– Можешь сваливать, и держи рот на замке, – сказал Родион Ледяному. – Если скажешь кому-то хоть пару слов, считай, что ты умер.

Ледяной ретировался, панически оглядываясь на ходу – боялся, очевидно, что мы можем передумать.

– Трупака не видела? – как бы невзначай спросил Родион Женю.

– Видела.

– Серьезно? Почему ты думаешь, что это он?

– Он самый. Пришел на меня полюбоваться – ненадолго, на пару секунд. Я отвернулась, чтобы меня не узнал.

– Он тебя знает?!

– Да. И ты его знаешь. Трупак – это Мухин.

– Быть такого не может! – едва не заорал Родион. – Мишку Мухина убили три года назад!

– Значит, не убили.

– Я точно знаю, что убили!

– Ты его хоронил? Видел тело?

– Нет, но… Я знаю точно.

– Это Мухин, без вариантов, – повторила Женя. – Он живой, он колется какой-то химией, и это меняет все дело.