Было записано - Greko

— Видишь, еду с одной переметной сумкой, — кивнул Шамиль на хурджин. — А ваши? Тащат с собой столько добра, что всей Чечне хватит. Когда Шоип-мулла разбил Граббе в начале лета, в аулах был праздник. Столько лошадей, столько разного железа. А как много красивых вещей! Передавай новому начальнику от меня поклон и благодарность. Пусть еще приходит.

— Когда я мотался по Черкесии, у меня было еще меньше добра, чем у вас. Бурка, бурдюк с водой да боеприпас. И гомыл (сухой суп) в газырях.

— Я сразу понял, что ты настоящий горец. Жаль, что ты не с нами. Не держишь зла на меня? — неожиданно быстро спросил Шамиль.

— Я уже сказал вашему учителю. Все понимаю. Так было нужно.

— Нет. Понимаешь, да не все. Держи! — имам протянул мне серебряный треугольник с усеченными углами. — На этом знаке написано «обладатель храбрости и великодушия».

— За что такая награда?

— За будущую услугу. И как знак извинения. С этой медалью свободно будешь ездить в подвластных мне землях.

— Великий дар!

— Не благодари.

Вскоре пришел черед нам расставаться. Мне дорога теперь лежала на восток, чтобы попасть в Герзель-аул. Сопровождать меня вызвался Юнус.

Мы ехали молча, пока кавалькада не скрылась за деревьями.

— Нацепи значок, который тебе выдал имам, — распорядился чиркеевец.

— Зачем?

— Так спокойней будет, — ответил Юнус, поворачивая коня на юг.

— Куда ты правишь своего скакуна? — заволновался я.

— Увидишь! — коротко бросил мой спутник.

Я всполошился еще больше. Что за дела? Он хочет возвратить меня в Дарго?

Выбора не было. Один не проеду. Даже с треугольным значком. Пришлось ехать за Юнусом, держа руку на пистолете.

Мюрид не оглядывался. Спокойно подставил мне спину. Даже стал что-то напевать заунывное, чтобы скоротать дорожную скуку.

— Скажи же, наконец, куда мы едем⁈ — не выдержал я.

— Тебя ждет встреча.

Встреча? С кем? Я терялся в догадках.

Потянулись знакомые места. Проклятую котловину за Кажалыковским ущельем узнал сразу. Мурашки по коже пробежали. Как наяву встали картины, как мы пятились, отстреливаясь и отбиваясь штыками, вон по тому склону. Он успел за лето зарасти травой. Яркой и сочной даже поздней осенью. Еще бы! На таком-то удобрении из человеческой крови!

Юнус свернул в незаметное ущелье. Настолько тесное, что вход в него открывался только тогда, когда упрешься в него носом. Мюрид свистнул. Из скального прохода ответили. Раздвинулись кусты. Показалась лошадиная голова. Потом всадник с замотанным башлыком лицом. Но я его узнал сразу.

Спенсер! Мой чертов кунак! Это был он.

Мне сразу все стало ясно. Вопросов и уточнений не потребовалось. Шамиль имел долг перед англичанином, спасшим не раз ему жизнь. Но хаккима не желали отпускать мюриды, видевшие в инглезе исключительно полезного раба. Тогда имам воспользовался побегом русских и спрятал Эдмонда. Переправил его в тайное место. И теперь мне осталось лишь доставить его на Линию. Дальше сам выкрутится. Вновь представится врачом-генуэзцем или кем-то там еще. Его проблемы!

Или нет? А вдруг Шамиль все знал о подготовке побега⁈ Сам все запланировал. Мой приезд в Дарго стал сигналом, что пора начинать. И жестокое обращение со мной — способ скрыть от сподвижников заговор. «Обладатель храбрости и великодушия»! Теперь звучит как тонкая издевка!

И не спросишь теперь. Спенсер не расколется, Шамиль уже далеко. Кто знает, сведет ли нас в будущем судьба?

— Едем! — поторопил меня Юнус. — До ночи нужно добраться до Герзель-аула.

Он пришпорил коня. Мы понеслись вскачь. По пробитой Чеченским отрядом дороге. По очень знакомой дороге, на которой я чуть не погиб.

[1] Накшбандийский тарикат — разновидность суфийского учения. Факихам — ученый-богослов, знаток фикха, мусульманской доктрины о правилах поведения.

[2] Читатель, не упрекай нас за кажущуюся легкость переговоров. Джамалуддин Казикумухский на самом деле сыграл решающую роль в освобождении пленников. Он привязался сердцем к князю Илико. Семья Орбелиани принимала шейха в своем тифлисском доме, когда он отправился в хадж.

Глава 23

Коста. Окрестности Чиркея — Темир-Хан-Шура, последние числа ноября 1842 года.

До удивительно красивой в любое время года реки Сулак от главной русской крепости в Северном Дагестане, в будущем — города Буйнакска, а ныне Темир-Хан- Шуры, не так уж далеко. И дорога большей частью вполне приличная. Накатали многочисленные оказии. Год за годом они отправлялись на запад, юг и юго-запад для снабжения очередного русского набега на Чечню или Аварию, высокопарно называвшегося «экспедиция». Но наш караван был особенным. Подобного не могли припомнить старожилы. Он вез не сухари и боеприпасы, а огромную сумму серебра и группу пленных. Все — на обмен. Все, как и договорился с Шамилем. 15 мужчин, 9 женщин и полная звонкой монеты чеченская арба.

Накануне отъезда самым геморройным для меня делом вышел подсчет рублей, собранных для выкупа. Я не соврал вожакам газавата. Даже столь кардинально уменьшившаяся сумма — с миллиона до 15 тысяч — это гора серебра и немалый вес, почти 311 кг. Тяжелее, чем казачий единорог в походном состоянии. А чтобы придать грузу больший объем, я взял и сам себе свинью подложил. Посоветовал сдуру, не продумав последствия, часть суммы выдать мелкой монетой — полтиной, четвертаками, 20-копеечными. Последние были очень популярными на Кавказе, ибо равнялись одному абазу, имевшему до сих пор широкое хождение, несмотря на все старания казначейства.

В общем, монет было много. И считать их я запарился даже с помощью добровольных помощников — старика-грузина Габаева, прибывшего выкупать сына Ивана, и посланца от рода Орбелиани по имени Автандил (князь Григол был в действующем отряде, и его не отпустили). Оба — прямые заинтересанты, ибо часть денег принадлежала их семьям.

Я сразу предупредил всех, кто участвовал в сдаче-приемке денег — и военных финансистов, чиновников от линейного казначейства, и частных лиц:

— Денежки не только счет любят. В нашем случае, недостача — это цена человеческой жизни. И сейчас, и в будущем. Если Шамиль решит, что мы ему недодали хоть один абаз, быть беде. Ни обменов в будущем, ни нормальных переговоров.

Все прониклись. И приступили к делу с энтузиазмом. Военные финансисты считали монеты от Орбелиани, Габаева и других гражданских, а я с Габаевым и Автандилом — серебро