Истории приграничья - К.Ф. О'Берон

— Тебя ж Оляткой кличут? — ласково спросил ратник.

Молодуха кивнула; её осунувшееся лицо всё ещё искажала гримаса страха.

— Не боись, я никому не дозволю вас с сынком тронуть, — пообещал ратник. — Вы куда путь держите?

— В Ниворед, — едва слышно ответила женщина. — Тама у дядьки моёго кузня.

Каркси попытался припомнить ниворедского кузнеца. Так и не сумев этого сделать, молвил:

— Непременно доберетеся… А тятя ваш где?

Помешкав, молодуха всё же сказала:

— Сбёг… ищо када на сносях бы… бы… — она скривилась, будто собираясь зарыдать. Но то ли сдержалась, то ли из-за долгой жажды попросту не нашлось слёз.

— Значит, боги его накажут, — спокойно сказал десятник. — А парень вырастет, ратником станет. Нам бы лишь отседа ноги унесть…

Женщина замерла. В её мыслях в который раз всплыл тот сон-не сон, в котором добрый рыжий дедушка сердечно уговаривал: мол, человека жизни лишить — поступок недобрый. Но то ведь ради кровиночки, чтоб чадушко жило да солнышку радовалось. Ради такого всё сделать дозволено…

В дорогу люди поднялись медленно, неохотно. Каркси гадал отчего: совсем моготы лишились или потеряли надежду выбраться из заколдованного места. Ратник и сам ощущал слабость и уныние. На ногах держало одно лишь желание вывести людей, за которых отвечал. Да и самому хотелось домой вернуться.

Как и прежде, десятник шёл впереди медленно тащившейся вереницы переселенцев. Позади, то и дело спотыкаясь, брела Олятка с ребёнком. Когда она начинала отставать, Каркси устраивал привал.

Во время очередной остановки, к нему подсел Ртищ. Выглядел мужичок совсем плохо: взгляд провалившихся глаз потускнел, цвет кожи даже в полумраке смотрелся болезненно — ну чисто череп с бородой и усами. Покряхтывая и покашливая, переселенец некоторое время молчал. Затем заговорил негромким надтреснутым голосом:

— Экая недоля нам выпала, господин Каркси. Мы-то сюды за благом подались. Думали землицу свою пахать, рожь сеять… А оно… эх… А вы годно дело правите… и ведёте, и блюдёте, и в узде нас держите… Вот ентот Яушт — што за дрянь-человек! Чадо от мамки отнять удумал! Все токмо глазьями хлопали — а вы вступилися. Сразу видать — витязь… А Яушт ентот — тьфу, гниль… Я в дороге слыхал, он-де навроде тать беглый. Люди грят, его в разных местах ишшут… В таком разе, мог быть енто… того… его в жертву-то принесть? А чево? Такого-то всё одно петля ждёт. Иль топор палаческий… Этакого бзыря и не жаль вовсе, да, господин Каркси? Я вот об чём…

— Пшёл, — устало бросил десятник.

— Господин Ка…

— Пшёл прочь, сказал, — пограничник пристально посмотрел на мужика. — Мы под дуду демона выплясывать не станем. И установлений королевских рушить тоже.

Ртищ посидел ещё. Открыл рот. Спустя несколько ударов сердца, с трудом поднялся и ушёл, так ничего больше и не вымолвив.

Бунт начался с отказа идти дальше. На приказ десятника подниматься, Руян, средний из трёх братьев, безучастно кинул:

— На кой ляд? Вконец ноги оттоптать? Всё одно отседа не сбечь.

Пока Каркси раздумывал, как быть, подал голос Яушт:

— Токмо одно нас от погибели убережёт. И все ведают, шо. И энто требуется всем миром сделать. Рыжий так наказал. Грил, хучь един не поспособствует — не выпустит он нас вовек. Кабы не то, я б давно уж жертвование учинил! Подымайтесь! Беритеся за ножи! Кончайте шрамомордого слухать! Он один, как перст, нас же много!

Десятник повернулся на звук речи, высматривая в потёмках говорившего.

— Ну, давай, дерзни супротив меня встать, — в спокойном голосе пряталась угроза. Не дождавшись ответа, бросил презрительно: — Токмо лаять и горазд, елдыга… Да хучь скопом навали́теся — супротив ратника вы стадо овечье! Всех положу — на развод не останется!

— Вот то-то и оно! — не выдержав, вскочил Лиур, старший из братьев. — Вы, солдатня, душегубы про́клятые, яко псы до крови охочие! Ни чужой, ни своей жисти ни в грош не ставите! Вам шо убивать, шо помирать — одно. А нам жить охота! Пуще всего на свете охота!

Брата поддержала сестра, Рунка. Не вставая, ужалила пограничника:

— Стоишь тута, хорохоришься, а ведь енто ты нас сюды завёл! А таперича шо? Сгноить желашь?!

— Верно! Так его! — раздались с разных сторон одобрительные возгласы.

— Да он нас пужает! — встал и Яушт. — В гузно его! Решим, кого в жертву принесть — и уцелеем. Я тако мыслю: сопливца на ножи! Или мать яго!

— Дитятю жаль, — ответил Руян. — Лучше старика, Ртища. Он своё пожил, пора и к богам.

— А чиво не супружницу твою?! — взвился Савер, защищая отца.

— Её-то пошто? Она баба справная, — удивился Руян.

Забыв обо всём, переселенцы принялись ругаться, определяя, кому придётся умереть ради общего спасения. Их резкие сухие голоса звучали в тумане, точно выклики злых духов.

— Ма-алчать! — оборвал спор Каркси. — Никто… слышьте? Никто не посмеет творить волю демона! И́наче…

— А чивой-то ты сделашь? — вызывающе спросил Лиур, шагнув к нему.

— А ты попытай, — пригласил десятник.

Он неторопливым, точно случайным движением положил ладонь на рукоять длинного кинжала, который выхватывался быстрее меча и которым сподручней было орудовать накоротке.

— Бей его! — сжимая нож, сбоку к воину кинулся Руян.

Лезвие блеснуло, устремляясь к животу Каркси. Остановилось, не достигнув цели. После нож полетел на землю, выпав из разжавшихся пальцев хозяина.

Десятник рванул на себя кинжал, высвобождая из тела. Ловко перекинул в левую руку, правой быстро вынул меч.

— Ну, кто ещё?!

Желающих не нашлось. Запах крови и страшные стоны умирающего остудили пыл селян. Бабы завыли, вскочившие мужики, в которых страх боролся со злобой, понуро стояли.

— Не слухайте посулов рыжего облуда, — убедившись, что желающих помериться с ним силой нет, Каркси вернул меч в ножны, вытер кинжал о штанину. — Духи нечистые завсегда солгут. Коли спасёмся — токмо сами да промыслом богов. Нет…

Кинжал