Отрок. Перелом - Евгений Красницкий

Тень у амбара шевельнулась и, сгустившись, выступила на освещенную луной часть двора. У сгустка тьмы проявились лапы и лохматый хвост. С усатой морды смотрели янтарно-желтые глаза. Не дойдя сажени до крыльца, Зверюга остановился. Фаддей был готов поклясться, что морду животины шевельнула едва заметная улыбка, такая же неровная из-за шрамов, как у Гребня.

– Дядька Гребень… – тихо позвал Чума.

Кот поднял голову. Фаддей начал было подниматься, но Зверюга, взойдя на крылечко, уселся рядом с ратником, словно приглашая для беседы.

– Ага. – Чума понимающе кивнул и осторожно опустился на место. – Оно конечно.

Посидели молча.

– Дурень я, дядька Гребень! – вдруг выдавил из себя Фаддей и сам поразился: признать себя дураком, пусть и перед старым своим учителем? Чего уж – так оно и есть, да и не скроешь от старого воина ничего. И он сокрушенно повинился. – Уж такой дурень!

Зверюга чуть наклонил голову, словно кивнул ободряюще – продолжай мол, пока все правильно говоришь. И тут Фаддея прорвало – он и не думал, что за годы на душе столько накопилось невысказанного. И обиды, и радости из него все разом посыпались. Кто еще вот так мог выслушать совершенно бессвязную покаянную речь Чумы, почувствовавшего себя сопливым новиком?

– Дядька Гребень, я ж им поверил! Они же словом воинским. Как не верить? Ты же сам всегда говорил, что всякому слову верить – дураком быть, а никому не верить – душу сгубить! Так я всем разве? Фома же тоже не чужой, свой он. Сколь раз в походы, сколь раз бок о бок бились, а ведь тут обманул! Может, и не врал прямо, но и всей правды не говорил. Полуправдой заморочил. А разве так честно? Как я мог его слову воинскому не поверить? Он же десятник! И сам клялся интерес всей сотни блюсти! Как могло случиться, что он меня так подставил, а, дядька Гребень?

Фаддей, совсем забывшись, то заводился и пытался размахивать руками, что-то поясняя, то, в запале неудачно дернувшись, охал от боли и под спокойным взглядом желтых глаз утихал, продолжая говорить размеренно и обстоятельно, но тут же снова сбивался на торопливую скороговорку…

– Тятя, ты чего?

Голос дочери за спиной прозвучал совершенно неожиданно, вырвав Фаддея из другого мира, в котором он рассказывал что-то очень важное не только старому Гребню, но и давно покойному отцу, старшему брату, совсем недавно погибшему от стрелы, деду, которого смутно помнил седым добрым дедушкой, всегда припасавшим чего-нибудь вкусненького для любимого внука, но знал, что и тот носил на пальце серебряное кольцо.

От некстати прозвучавших Дуняшиных слов все это разом ушло, оставив Фаддея на ночном дворе в одиночестве. Чума глянул на своего собеседника, но Зверюги на крыльце уже не оказалось. Неужто привиделось? Морок какой или впрямь с ума сходить начал? А ежели не привиделось, то с кем тогда он тут беседу вел? Кто его из дерьма вынул? Ну уж нет! Вот теперь Фаддей точно знал, что ему делать. И не сказал старый рубака ни слова, даром что пришел в зверином обличье, а помог. Еще как помог!

Фаддей уже спокойно кивнул встревоженной дочери:

– Ничего, доченька… Хорошо все. Ты чего выскочила-то?

– Солнце давно зашло, с реки сыростью тянет, а ты сидишь в одной рубахе. Мамка велела душегрейку тебе снести, – Дуняша комкала в руках одежку: то ли сама придумала причину к отцу выскочить, то ли и вправду ей мать подсказала. Она поглядывала по сторонам, надеясь разглядеть, с кем Фаддей столько времени говорил, но ничего, кроме мелькнувшей у стены амбара тени не увидела – хорек на охоту вышел, что ли? – Пойдем, щей налью, и каша поспела. Вы же с мамкой весь день ничего не ели. Пойдем, тятя… – Девчонка шмыгнула носом.

– Угу… Ты иди, собери на стол, – не стал спорить Чума. – Я сейчас приду, – стук кольца по воротине прервал его на полуслове. – Ну кто там? Заходи! – вскинулся Фаддей, стряхивая с себя остаток морока.

Рыжую бороду, просунувшуюся во двор, невозможно было не узнать даже в кромешной тьме, а уж при свете луны тем более. За ним следом шел кто-то еще, но Лука Говорун разом заполнил собой весь двор.

– Здрав будь, хозяин! – по обычаю гость поздоровался первым. – Как ты тут, Фаддей? Бабы-дуры у колодца уже такого нарассказали! Их послушать, так хоть харч на поминки собирай да на погосте место присматривай! Каркают, вороны, пока клюв не прищемили…

Фаддей, хорошо знавший Луку и его способность безостановочно молоть языком по любому поводу, только вздохнул и приготовился выслушать очередную тираду рыжего десятника. Никуда не денешься, гостя прервать – вежество не соблюсти, да и не хотелось Чуме говорить самому; пусть уж гость к нужному ему делу сам подбирается. Но Лука, что было для него делом совсем невиданным, вдруг заткнулся на полуслове и с некоторым сомнением пригляделся к Фаддею: тот улыбался, слушая десятника, и улыбка у него получилась совсем непривычная, отрешенно-задумчивая.

– Э-э-э… Фаддей? – осторожно окликнул его Лука. – Ты чего это? Зверюга та тебе вроде не голову повредила? Ты чего как блажной, а?

– Да нет… – Фаддей на обидный намек рыжего десятника никак не среагировал, чем, кажется, поверг того в еще большее недоумение. – Хорошо все, Лука. А Зверюге дикой этой. – Чума бросил извиняющийся взгляд на тьму у амбара и добавил: – как ходить смогу, на погост обед снесу!

– А-а, вон оно чего… – что-то сообразил десятник. – Ну, тут тебе виднее, надо – так сходи. А я к тебе по делу… – поспешно свернул разговор на другое Говорун. – Ты, Фаддей, у нас лучший мечник после Аристарха, но он в походы давно не ходит, да и невместо ему – староста.

Так что в сотне сейчас, что с одним мечом, что в обоеруком бою, равных тебе нет. Тут не просто умение – тут дар нужен, а он тебе от отца достался, я-то его хорошо помню: не последним рубакой был, мало кто против него мог устоять, вот и тебе от него передалось. Так ведь? Отпираться не станешь?

Скромностью Фаддей никогда не страдал, поэтому согласно кивнул, с удовольствием слушая, как величал его первый десятник Ратного.

– И правильно, – одобрил Лука. – Потому как глупо спорить с тем, что и так все знают. Ну а если ты не отпираешься, так тем более скажу: грех тебе жадничать и такой дар таить, умение надо молодым передавать – на них наша надежда. Тут и спорить не о чем, сам все понимаешь! – остановил он Фаддея, который спорить вовсе и не собирался. – Понимаю, что сыну своему передашь – кому ж еще, как не продолжателю рода? Так ведь один Веденя, как бы хорош не был, сам по себе без сотни и десятка много не навоюет. Если же подойти к этому делу с другой стороны, то и вся сотня, и каждый десяток сильны общим умением, правильно говорю?

Фаддей только кивнул, зная, что Лука в таких случаях ответа от собеседника и не ждет. А тот журчал дальше:

– Потому и взялись мы совместно с Лехой и Игнатом отроков с младых ногтей наставлять, как от прадедов заведено. Лучному бою, конечно, я их выучу, как в силу войдут, не последний в этом деле, сам знаешь, а вот мечному лучше тебя никто не способен! – надавил Лука, приняв легкую задумчивость Чумы за сомнение. – Не старосте же этим заниматься. Ты сам посуди: новиков у нас мало осталось, учеников набрали тоже не густо, стало быть, сотне придется воевать не числом, а умением. А откуда этому умению взяться, если сами не выучим, чему надо? Вот и выходит, что тебя это тоже касается, и не можешь ты в таком деле никак отказать, тем более, что и твой сын тоже в той учебе состоит. Согласен?