Демонхаус - Софи Баунт

Пелена, сковавшая ее рассудок, тает, и моя рыжеволосая ведьмочка – живая, живая! – подает голос:

– Вы оба… мое проклятье.

Я с облегчением выдыхаю и на эмоциях тискаю Сару, как котенка, чему она совсем не рада – выскальзывает из моих объятий и, держась за голову, встает, идет к окну и распахивает его. В комнату залетают снежинки. Я втягиваю в легкие свежий морозный воздух, тихо радуясь, что Сара осталась жива.

Сокрушенная Эмилия подходит к своей верховной ведьме и шелестит еле слышно:

– Я должна признаться.

– В том, что отравила меня? – едко уточняет Сара и, как и я, усиленно втягивает носом холодный воздух, словно никак не может надышаться. – Да, я слышала.

– Мне безумно стыдно!

Сара недобро хмыкает.

– Но я должна еще кое в чем признаться, – щебечет дрожащая Эмилия. – Это я наняла киллера, чтобы убить тебя.

– И присылала мне отравленные подарки, – продолжает Сара, постукивая ногтями по батарее. – Дала наемнику магическую защиту. Да еще какую! Наложила проклятье, запрограммировала его убить себя в случае провала. Только вот силенок не хватило, да? Волевой оказался киллер, сопротивлялся, и в итоге, вместо того чтобы перерезать себе горло, он отрезал себе язык, поддался зову, но не так, как тебе было нужно. А Виса, гадюка подколодная, узнал об этом… и убил киллера, чтобы я не поняла, кто был заказчиком.

– Умоляю, прости меня!

Эмилия падает к ногам Сары, но та вмиг разворачивается и дает девушке звонкую пощечину, разбивает ей губу. Эмилия заваливается на пол.

– Прощаю, – бесцветно произносит Сара после продолжительной паузы. – Убирайся с моих глаз, пока я не передумала.

– Ты выгоняешь меня из ковена? – давится полувздохом платиноволосая красавица.

– Из своего дома.

– Значит…

– Вон! – кричит Сара.

Лампочки в комнате разлетаются вдребезги, и в темноте Эмилия бросается наутек. Мы с Сарой остаемся одни.

– Теперь ты.

– Я?

Хлопком в ладоши ведьма зажигает свечу на тумбе.

– Твоя наглость вообще имеет границы? Врываешься ко мне в комнату, орешь, как потерпевший, кричишь о чокнутой девке, убившей своих детей.

– Вот именно! – беленюсь я. – Она никого не убивала! Бедной девочке пришлось закопать двоих детей, чтобы ее бывший не убил третьего ребенка, он…

– Ты наивный идиот, Рекс, – перебивает Сара, разминая двумя пальцами переносицу. – Она сама их убила.

– Ты веришь Висе?

– Эта девушка водила к себе домой мужиков, спала с ними и – о дьявол! – удовлетворяла прямо при детях.

– Что? Я…

– Ты пожалел ее, – смягчается Сара, смотря на меня, как на умственно отсталого. – Такие, как она, пользуются наивностью мужчин перед женщинами. Она рассказала эту чушь, чтобы ты пошел с ней, потому что понимала, что так просто ее никто не отпустит. Виса играл с тобой. Для ритуала были нужны и мужчина, и женщина, никто бы их не отпустил. Девчонка просто солгала. Может, ты ей даже понравился. Она нимфоманка, а ты… не верю, что говорю это… но да, ты довольно сексуальный парень. – Сара подходит ко мне, щелкает по носу. – Ты не разбираешься в девушках, Рекси. Возможно, с мужчинами тебе проще, ты все-таки был предпринимателем и отлично вел дела, но девочки… вне твоей юрисдикции. Ты слишком наивен. Инга, Эми, Юлия… всем веришь. Прими уже тот факт, что люди хуже, чем ты хочешь о них думать, особенно те, кто притворяются хорошими.

В раздумьях я тру висок. Возникает чувство, словно меня ударили исподтишка.

– Этот ритуал, что он дает? – перевожу я тему. – Господи, твой ковен убивает людей… И ты это позволяешь! В своем доме! Вы все отвратительны! Больные на голову психопаты!

– Это традиция мужского ковена.

– Вы еще и делитесь?

– Мой ковен и ковен колдунов Висы когда-то слились в один. Я, конечно, верховная ведьма, но, видишь ли, должна считаться и с представителями твоего пола. Ведь нас много. Те, кого ты видишь сегодня, лишь маленькая часть. Близкий круг. Каждый из наших гостей курирует других ведьм и колдунов, которых набрал. Макс, скажем, курирует отшельников, Зои – группу ведьм из Германии. Я, мой дорогой Рекси, должна учитывать вековые традиции. Если ковену нужно провести обряд, пусть развлекаются, лишь бы оставили в покое мою душевную организацию, которая с каждым днем твоего пребывания здесь расшатывается до критического состояния. Еще вопросы?

Сара достает из футляра сигару и закуривает.

Я хочу ее придушить.

– Знаешь, на секунду я решил, что в душе ты хороший человек, однако… ты такая же дрянь, как и они.

– Свали, ради всего нечистого! – яростно требует Сара.

– С радостью! Прости, что не дал раскроить тебе череп молотком, это было очень, блядь, нетактично с моей стороны!

Я кидаю в Сару мокрую от снега тряпку и захлопываю за собой дверь.

* * *

Я почти добираюсь до своей спальни, когда замечаю знакомый силуэт. У дверей библиотеки топчется Олифер. Отлично. Уже предвкушаю неприятности. Однако все же следую за ним в библиотеку, и, когда захожу, Олифер исчезает, точно гребаный мираж.

Между пыльных стеллажей бродит настороженная тишина. Я закатываю глаза и падаю в кресло, кладу ноги на столик, растекаюсь по мягкой светло-коричневой обивке, вдыхаю запах старинных книг. В теле болит каждая мышца, и хочу я одного – заснуть, чтобы, в конце концов, больше ни о чем не думать.

Я вдруг подпрыгиваю, потому что рядом раздается шлепок. На пол упала книга из белой кожи. Я тянусь к ней и открываю, чтобы положить себе на морду и заснуть, но на страницах вижу фотографии и даты.

Черт возьми!

Это вторая часть книги с жертвами Сары!

Я листаю, листаю, листаю… ага-ага, здесь есть Рон и Иларий. Вот это да! Альбом очень толстый. Сколько же мужчин Сара убила? Если каждое фото в альбоме – призраки дома, то на счету ведьмы и демона больше сотни человек.

Я останавливаюсь на фотографии шестидесятишестилетней давности. На ней… Волаглион! Но корни волос не черные. От корней до кончиков – золотистые. Глаза не источают тьму, даже наоборот: мужчина искренне улыбается, излучает очарование, склабится жемчужными зубами и в усмешке приподнимает одну бровь, словно флиртует с фотографом.

Затем я смотрю на мальчика, которого обнимает Волаглион. Он кажется знакомым. Черты лица, угрюмо-отстраненный взгляд из-под широких бровей…

Внезапно на меня снисходит озарение.

Этот маленький мальчик – мой отец.