Будет день - И. А. Намор

«Классное бухло, короче!»

К сожалению, не надев пиджак, он лишил себя удовольствия подымить под шампанское кубинской сигарой, но сигарету все-таки закурил и, затягиваясь, увидел на противоположной стороне проспекта рекламу «Танго в Париже». Ну и что, казалось бы? Эка невидаль – реклама фильма, успевшего за считанные дни стать хитом сезона. И плакаты висели везде, где можно, и песенки Виктории Фар крутили чуть ли не в каждом кабаке. И цвет волос «La rubia Victoria» начал стремительно завоевывать умы женщин и сердца мужчин, а юные девушки перестали выщипывать брови «под Марлен Дитрих». Но у Степана, который по случаю знал актрису значительно лучше, – «м-м-м… м-да, ну так вышло…» – реакция на улыбающуюся Татьяну оказалась, как изволит выражаться доктор Ицкович, парадоксальной. Никакой радости или удивления, но только внезапный приступ острой тоски с примесью не вполне понятного раздражения.

Степан сделал еще глоток вина и почти через силу заставил себя отвести взгляд от улыбающейся Татьяны-Виктории, танцующей танго с нестареющим Морисом Шевалье. Вообще-то по последним данным, голливудский француз слишком много времени проводил в непосредственной близости от дивы Виктории, но, с другой стороны, Матвееву от этого было не легче. Да и дяденька Шевалье не мальчик уже. «Папику» под пятьдесят должно быть, а туда же…

«Под пятьдесят… – кисло усмехнулся в душе Матвеев. – А мне тогда сколько? И кто тогда я?»

Вопрос не праздный, и по другому, правда, поводу подобный вопрос прозвучал совсем недавно. Всего неделю назад.

Сидели с Олегом в кабаке на набережной в Барселонетте. Смотрели на спокойное море и корабли. Слушали крики чаек… Кофе, хорошая сигара – у каждого своя, в смысле своего сорта, бренди – интеллигентно, без излишеств и извращений – и неспешный разговор о том о сем, хотя если приглушить голос, то можно вообще обо всем: все равно никто не услышит и по губам не прочтет. Ну, разве что, через перископ подводной лодки, но это уже из «Флемингов», и к ним двоим никакого отношения не имеет.

– И попрошу без антисемитских намеков! – надменно поднял темную бровь фон Шаунбург на какую-то совершенно, следует отметить, невинную шутку Матвеева. – Антисемит, господин Гринвуд, у нас один, и он – я. По служебной необходимости, так сказать, по происхождению и душевной склонности.

– Кто? Ты – антисемит?! – почти искренне удивился Степан.

– Я! – чуть ли не с гордостью подтвердил Олег.

– А я тогда кто? – ответил Матвеев словами из старого анекдота про новых русских.

– А вас… англичан никогда толком не поймешь. Туман. Смог.

Вот так вот, и что он хотел этим сказать? На какую заднюю мысль намекал? И кто он, Майкл Гринвуд или Степан Матвеев, на самом деле, здесь и сейчас? Хороший вопрос, иметь бы к нему и ответ.

А разговор между тем продолжался и нечувствительно перешел на «Танго в Париже». Да и странно было бы, если бы не перешел.

– Ну, что скажешь, баронет? – говорили по-французски, просто потому что так было удобнее. Не надо перестраиваться каждую минуту и «фильтровать базар» тоже не нужно. На каком бы еще языке и говорить между собой двум образованным «русским» людям: немцу и англичанину?

– Ну, что скажешь, баронет?

– А можно я промолчу?

Обсуждать фильм и Татьяну Матвеев решительно не желал. Тем более с Олегом. Тогда, той ночью в Арденнах, он ведь про нее ничего не знал. Это потом уже выяснилось, что Татьяна и Олег знакомы и как бы даже более чем знакомы…

– А можно я промолчу? – голос не дрогнул и рука, подхватывающая чашечку с кофе, тоже.

– А что так? – поднял бровь Олег, совершенно не похожий на себя самого, какого знал и с каким дружил Степан. – Я тебя вроде бы ни в чем не обвинял…

– Ты не обвинял, – согласился Матвеев и демонстративно сделал глоток кофе.

– Ага, – глубокомысленно произнес Ицкович и выпустил клуб ароматного дыма.

– И что это значит, господин риттер? – закипая, «улыбнулся» Степан. – Вы что же, во мне ни совести, ни дружеских чувств не числите?

– О, господи! – воскликнул Олег. Казалось, он совершенно сбит с толку столь ярко выраженными чувствами старого друга, которого знал не хуже, чем тот его. – Мне тебя теперь утешать надо?

– Меня не надо.

– Так и меня не надо, – улыбнулся Шаунбург очень знакомой, вернее, ставшей уже знакомой за прошедшие полгода улыбкой. – А потому возвращаюсь к первому вопросу. Что скажешь?

– Скажу, что у тебя оказалось совершенно невероятное чутье, – сдался, наконец, Степан. – А она – талант.

– Да, – кивнул Олег-Баст, – она талант. И это замечательно, поскольку совершенно меняет расклад в нашей игре, сам знаешь с кем.

– Ну да, – согласился Матвеев, который и сам уже об этом думал. – Им теперь придется быть крайне осторожными с мадемуазель Буссе. Это – с одной стороны. С другой – она уже имеет или будет вскоре иметь в их глазах свою собственную, никак с тобой не связанную ценность. Ведь знаменитость способна приблизиться к таким людям…

– Ольга Чехова, – кивнул Ицкович. – И к слову, мне тут одна птичка напела… Знаешь, кто к нашей певунье проявил совершенно определенный интерес?

– Морис Шевалье.

– Пустое, – с улыбкой отмахнулся Олег. – Пикассо уже написал ее портрет и заваливает цветами.

– А?..

– А она… Впрочем, разве это наше дело?

Показалось Степану, или на самом деле в голубых глазах фашиста проступила вполне еврейская грусть? Возможно, что и не показалось, но вот его действительно вдруг снова накрыло волной раздражения. На себя, на нее, на Олега… Однако раздражение раздражением, главное было в другом, в том, о чем Матвеев никому даже намекнуть не мог.

Три человека не в силах повернуть колесо истории вспять… – сказал он тогда, на памятной встрече в Амстердаме, Олегу. – Ты ведь это собрался сделать, не так ли? Так вот, мы его даже притормозить вряд ли сможем, не то что остановить.

Так он тогда сказал, потому что так и думал. Однако теперь – и полугода не прошло – все представлялось совсем по-другому. Вот, казалось бы, случайное действие – убийство Генлейна, а какие, черт возьми, последствия! И ведь Олег клянется и божится, что никаких «многоходовок» у него тогда в голове и в помине не было. Генлейн всплыл в памяти почти случайно, притом, что Ицкович толком не знал даже, кто он такой, этот чешский учитель физкультуры, и на кого на самом деле ставит в своей борьбе за равноправие немцев. Советская школа, как известно, самая лучшая в мире, и там им всем рассказали, что Генлейн фашист. А ставил этот фашист, как оказалось,