Сингония миров. Относительность предопределенности - Валерий Петрович Большаков

– А то я не чую! – девичьи губы изломились в хитренькой лисьей улыбке. – Правда, мам… Всё будет хорошо, и даже лучше! Тебя беспокоит, что я одна… Не спорь, я же знаю!

– Леечка, тебе уже двадцать девять! – жалобно заговорила Наталья.

– Будет, мам, а не «уже»! – улыбнулась Лея зеркалу – и отражению тоскующих маминых глаз, как будто проливавших глубокий синий свет. – «Двадцать девять»! – передразнила она. – А сама-то? Ты когда папульку соблазнила? Помнишь? Тебе тогда, между прочим, тридцать один стукнул!

– Сравнила!

– Ага, ага! Время другое было, да? – съязвила Гарина-младшая.

Поверх материнского волнения мелькнула трезвая, остужающая мысль, и Наталья изящно оставила скользкую тему – обеими руками она приподняла тяжелые дочкины груди.

– У-у, какие… Правильно тебя «Рожковой» назвали! Тебе не тяжело?

– Не-а! – Улыбаясь, Лея замотала головой. – У меня спина сильная!

– И красивая! – с готовностью подхватила мама. – Помнишь «ноябрьские»? Ты тогда была в длинном платье, черном с блестяшками, открытом до самой… э-э… поясницы…

– До самой попы, ты хотела сказать? – хихикнула дочь, и похвасталась: – Да-а! Я тогда с папой танцевала, и он сказал, что от моей спины ни рук, ни глаз не оторвать!

– А почему он тебя «дылдочкой» зовет? – полюбопытствовала Наталья.

– О-о! Это у нас с ним давнее… – лицо «Рожковой» осветилось приятным воспоминанием. – Я, еще когда маленькой была, спросила его: «А когда я вырасту и стану дылдой во-от с такой грудью, мне тоже можно будет садиться к тебе на коленки? Я тебя не сильно раздавлю?» Папа рассмеялся тогда, и сказал, что не сильно… – она замялась. – Мам… У меня такое ощущение… как будто тебе что-то Светлана наговорила…

– Ох… – вздохнула Ивернева. – И трудно же с вами, с ведьмами… Света тебя не ругала, защищала только. Ее беспокоит, что ты… ну, как бы охладела к психофизиологии, к генетике… М-м?

Лея задумчиво наклонила голову, щекоча золотистыми волосами мамино лицо.

– Да не то, чтобы охладела… – затянула она. – Просто… Понимаешь, в медицине я достигла всего, чего мне хотелось. А всего лишь совершенствоваться в своих умениях… Нет, это мне скучно. Зато я всё сильнее завидую папе, Юльке и даже Наталишке! Они знают физику, и… и я тоже хочу!

– Интере-есно… – Натальины брови сложились задумчивым «домиком».

– Да! – вытолкнула Лея, и затараторила, розовея ушками: – Есть один проект, но я о нем пока никому не рассказывала – всё слишком смутно, на грани возможного, а чтобы реализовать идею, вполне себе безумную, нужно быть одновременно и нейробиологом, и физиком! Так что вот…

Наталья шутливо нажала пальцами, как на кнопки, на дочкины соски, набухшие под тонкой блузкой, но молвила вполне серьезно:

– Леечка, ты правильно заметила – тебе еще двадцати девяти нет. Поступай, и учись! Хочешь – в МФТИ, как Наталишка. Хочешь – как папа, на физфак МГУ. Ты же у меня не только красавица, но и умница! И знаешь ведь прекрасно, что это никакой не комплимент!

– Зна-аю… – зажмурилась «Рожкова», по-детски важничая.

В этот самый момент распахнулась дверь, впуская разноголосый смех.

– Явились… – проворчала Ивернева, жалея, что близкий контакт с дочерью разрывается.

– Не запылились! – подхватила Лея, смеясь. – Пошли встречать!

Там же, позже

Гарин специально убавил ток воды в батареях и пригасил свет, оставив лишь пару бра – в стенах гостиной сгустился сумрак, чуть разбавленный светом уличных фонарей. Холодный ветер швырялся снегом в окна – мерзлые хлопья отчетливо шуршали, царапая стекло, но растопленный камин отгонял знобкий неуют.

Поленья весело трещали, обращаясь в дым и утягиваясь в гудящую трубу. Огонь завивался, сворачиваясь пламенными лоскутьями, и по стенам шатались смутные тени – они то вытягивались, обжимаясь с яркими отсветами, то пропадали вовсе, чтобы возникнуть вновь – двоясь, троясь, исчезая…

Все сидели, как завороженные. Наталья даже голову поворачивать не стала, боясь сбить настрой тихого очарования, покосилась лишь – Миша, зажатый между нею и Ритой, глядел куда-то поверх огненной пляски, насылавшей тепло, и его чеканное, бесстрастное лицо горело зыбкой краснотой.

Рита, уложившая голову на мужское плечо, улыбалась дремотно и просветленно, как будто познав некую древнюю истину, а очки Светланы, вольно изогнувшейся в углу дивана, отражали игру света и тьмы.

Лишь Лея с Инной, тискавшиеся на маленьком диванчике у окна, шептались тихонько и хихикали. Уловив Наташин взгляд, обе прижали ладони к губам, крепясь, пихнули друг дружку локотками – и удалились на цыпочках. Вскоре с кухни донеслось сдавленное прысканье и смех.

– Риточка-а! – послышался тонкий зов Дворской. – Риту-уль…

– Замучали уже… – поерзала Гарина, ворча. – Ничего без меня не могут…

Чмокнув Мишу с улыбчивой нежностью, она гибко встала, потянулась – и вышла ломкой поступью.

– Лея что-то интересное придумала для передачи… – засовестилась Наталья, словно оправдывая дочь. – О каменьях с астероида.

– Леечка – моя гордость, – мягко улыбнулся Михаил. – Красотулька… И генератор идей!

– Ты молодец… – дрогнули Светины губы. – Знаешь же, какие обычно разыгрываются девичьи страдания! То совсем маленькая грудь, то слишком большая… А ты всегда восхищался.

– Ага! – ухмыльнулся Гарин. – Я, как тот Иа-Иа… «Надо же, мой любимый размер!»

– Ты так еще Юльке говорил, про ее пятый! – смешливо фыркнула Сосницкая.

– Да-а! – расплылся Михаил. – Пятый я тоже люблю… – Неожиданно он напрягся, и его улыбка поблекла, стертая беспокойством.

– Чего ты? – насторожилась Ивернева.

– Да так… – медленно вымолвил Гарин. – Подумал о Леином шестом размере – и вспомнил один довольно странный разговор… С Браиловым. Мы тогда вдвоем сидели… В нашей старой квартире, на Строителей. А Лея… Помните, она вчера предположила, что мы этому мерзавчику пересадили-таки матрицу памяти? Ч-черт… – нахмурился он. – Всё так смутно… Но я четко помню, как этот… как он намекнул, Наташ – и что я люблю тебя, и что ты вернёшься, и что у нас родится девочка!

– Миша… – Светлана выпрямилась и сложила руки на коленях. – Мне кажется… есть способ вспомнить всё в точности. Когда произошел этот разговор? Лет сорок назад?

– Чуть позже, – кривовато усмехнулся Миша, – в восьмидесятом.

– Во-от! А ведь тогда ты был «под присмотром»… Да что говорить! Я сама докладывала Иванову о твоем самочувствии и состоянии здоровья! И, вот… нисколечко не удивлюсь, если вдруг окажется, что бдительный Борис Семенович установил прослушку в «красном доме»!

– Та-ак… – Мишины глаза заблестели. – Ага… Надо будет тогда через Марину всё узнать в точности!

– Узнаем! – кивнула Наталья.

Растревоженный, Гарин встал и приблизился к окну.

– Свет включить?

– Включай… – вздохнула Ивернева. – Всё равно девчонки расшумелись, «никакого романтизьму»…

Засияла люстра, заиграла хрустальными подвесками,