Ясырь 1 - Ник Тарасов

— Крепкий ты, есаул, — покачал он головой. — Но глупый. Сказано было — сиди тихо. Не понял. Ну, теперь не обессудь.

Он медленно, со смаком, потянул из ножен саблю. Клинок, кривой, щербатый, тускло блеснул.

Кровь стучала в висках молотом. Я попытался дёрнуться, но двое держали меня за руки, разведя их в стороны и прижимая к земле. Третий наступил коленом на грудь.

Всё. Конец. Глупо. У сарая, в грязи, как собаку. И даже не в бою с турками, а от руки наёмной рвани.

Рыжий поднял саблю. Но он не собирался убивать, ведь ему было велено «вразумить». Он нацелил острие мне в плечо. Чтобы навсегда. Чтобы мучительно.

— Прощайся с правой рукой, пёс, — усмехнулся он, перехватывая рукоять двумя руками для удара.

Я зажмурился, сжав зубы до скрипа.

И тут ворота подворья с грохотом содрогнулись.

Бух!

Ещё раз. Треск.

Калитка слетела с петель, будто в неё ударило стенобитное орудие. А ею уже накрыло и припечатало к земле мощным ударом того, что преграждал путь у входа с самого начала. Послышался хруст костей.

В проёме, в клубах снежной пыли, выросла фигура.

Бугай.

Он был без шапки, тулуп распахнут. Лицо — маска первобытной, звериной ярости. Он увидел меня на земле, увидел занесённую саблю. И из его груди вырвался такой рык, что, казалось, вороны с деревьев посыпались мёртвыми.

— Р-р-рааа!!!

Пришествие Кинг-Конга.

Второй, стоявший рядом с лежащим Фомой, чтобы тот не дёргался, оставил старика и выхватил нож. Бугай снёс его на бегу, как локомотив сносит телегу. Просто ударил его плечом так, что тот отлетел на несколько метров и впечатался в стену сарая. Мужик сполз по стене вниз, пуская пузыри.

«Рыжий» с саблей обернулся. В его глазах метнулся страх. Он забыл про меня, попытался выставить клинок перед собой.

Но Бугай уже бежал напролом в мою сторону, и оружие «рыжего» смотрелось как зубочистка против пушечного ядра.

Это было нечеловечески быстро для такой горы мышц. Он схватил одного из тех, кто держал меня, за шиворот и пояс. Рывок! Мужик взмыл в воздух, пролетел словно птица и с влажным чавканьем впечатался в стену сарая, рядом с предыдущим. Казалось, что от таких ударов в стене появится пролом, но она была крепкая.

Второго он просто смёл ударом ноги, отшвырнув его спиной в стоящую телегу — послышался хруст, когда тот ударился о втулку колеса. Он взвыл от боли, изгибаясь.

Я, воспользовавшись суматохой, откатился в сторону, сплёвывая кровь.

Остались двое — «рыжий» с саблей и ещё один рядом.

Бугай шагнул к «рыжему». В его руках не было оружия. Ему оно было не нужно. Он сам был оружием.

«Рыжий» взвизгнул и рубанул наотмашь. Бугай ловко увернулся, сбивая удар в сторону, и тут же сгрёб вооружённую руку, выкручивая её с хрустом до перелома. Сабля упала на снег.

Следующим движением десятник схватил «рыжего» за грудки, поднял над землёй и швырнул его в оставшегося подельника. Оба покатились кубарем в сугроб.

Увидев, что шансов нет, бандиты, скуля от ужаса, боли и переломов, заковыляли к единственному спасению — проёму выбитой калитки, по пути поднимая друг друга. Однако с тем, кто первым оказался на пути у Бугая и сторожил калитку, вышла небольшая неувязка.

С внутренней стороны калитка была украшена кованым узором. Среди завитков торчали железные штырьки. Когда головорезы попытались приподнять калитку со своего подельника, она сначала потянула за собой и его голову, которая тут же безвольно упала на землю.

Оказалось, один из штырьков пробил бедолаге череп с затылка. На белом снегу уже расплывалась лужа крови, но сразу её было не заметить — сверху лежала та самая калитка.

С ним было покончено. Не знаю, почему, но, наблюдая за этой сценой одним глазом я непроизвольно немного рассмеялся, тут же закашляв с каплями крови.

Бугай двинулся было за ними, подхватив с земли чью-то оброненную дубину. Его глаза были налиты кровью, ноздри раздувались. Он хотел догнать. Хотел добить. Разорвать на куски.

— Стой… — прохрипел я, пытаясь приподняться на локте. Боль в боку прострелила всё тело раскалённой спицей. — Бугай… оставь…

Десятник замер. Медленно, словно нехотя, обернулся. Увидел меня — лежащего в грязном снегу, с разбитым лицом, держащегося за бок.

Ярость сползла с его лица, как маска, уступив место испугу. Он бросил дубину и кинулся ко мне.

— Батя! Ты как? Живой?

Его огромные руки, только что крушившие кости и ломавшие калитку, теперь касались меня с осторожностью, достойной лучшей сиделки. Он подхватил меня на руки, легко, как ребёнка, принёс в сарай и усадил на лавку у стены.

— Гляди на меня, — он заглянул мне в глаза (точнее, в глаз). — Видишь меня?

— Вижу… вроде, — просипел я, щурясь здоровым глазом. Левый заплыл окончательно. — И морда у тебя всё та же.

— Рад, что ты всё ещё можешь шутить, — выдохнул он, отирая пот со лба. — Я уж думал, всё… Опоздал.

Он начал ощупывать мои рёбра. Ловко, со знанием дела.

— Тут больно? А тут?

Я шипел и морщился.

— Видать, ребро треснуло. Или два. Вот же гады! — констатировал он мрачно. — И рыло тебе знатно разбили. Эх, батя… Говорил же я, не разделяться.

Я откинулся головой на брёвна стены. Боевая горячка отпускала, и тело начало накрывать ватной, свинцовой усталостью.

— Ладно, Бугай… — прошептал я. — Главное — порох цел. И мы целы. Почти. Давай, тащи Фому, он же там в сугробе валяется. И валим отсюда. Пока эти упыри подмогу не привели.

Десятник кивнул.

— Сейчас, батя. Сейчас. Фоме помогу. Потерпи. Домой поедем. Я тебя сам на руках донесу, если надо будет.

Я смотрел на него снизу вверх своим единственным видящим глазом, и думал, что если и есть в этом проклятом веке что-то настоящее, стоящее того, чтобы за него драться, — так это вот такая верность. Верность бурого медведя, который порвёт за тебя любого. Даже чёрта лысого.

* * *

— Терпи, батя. Сейчас прижжём, а опосля замотаем.

Голос Бугая рокотал где-то над ухом, будто камнепад в горах. Я лежал на спине у нас во флигеле в усадьбе фон Визина, глядя в потолок. Рёбра при каждом вдохе напоминали о себе так, словно туда загнали раскалённый гвоздь и проворачивали его на пол-оборота.

— Давай уже, садист, — прошипел я сквозь зубы. — Только не лей спирт без меры. Бережно, по чуть-чуть.

Десятник хмыкнул, откупорил мою флягу. Следующие несколько секунд я был занят тем, что изобретал новые матерные конструкции, сочетая казачий диалект с бранью двадцать первого века.