Тень - Квинтус Номен

— А если я антрацит добуду…

— Тогда через три месяца у нас своей соды окажется в достатке и не потребуется ее где-то выпрашивать. У вас еще вопросы остались?

— Пока нет. И — спасибо, теперь мне, по крайней мере, понятно, в какую сторону двигаться. Кстати, все оборудование для металлического завода в Петушках немцы уже отгрузили.

— Ну и молодцы. Да, хорошо, что напомнили, мне же еще с разными смежниками тоже договориться не мешало бы. Ну, чтобы вам со вторым заводом больше матом ругаться не пришлось…

Глава 32

Двенадцатого апреля Таня познакомилась с семьей Александра Евгеньевича. Не смогла не познакомиться: маршал пригласил ее отметить годовщину одного «важного события». Посидели, чаю попили с тортиком… А потом Голованов поинтересовался:

— Танюша, а что это ты за задание дала Мясищеву? Он ко мне приходил, просил посодействовать скорейшему рассмотрению и утверждению проекта.

— Никакого задания я никакому Мясищеву не давала. А… так вот какая у мужика фамилия, значит, была. А он что, авиаконструктор?

— Ну, в общем, да. И он сказал, что ты поручила ему спроектировать небольшой самолет. Правда, говорил про какие-то небывалые моторы… но у меня подозрение имеется, что про моторы ты ему вовсе не сказки рассказывала.

— Не сказки, но мотор еще не готов. Я этот мотор попросила вообще не для самолета сделать, просто подумала, что если где-нибудь на стройке срочно нужно много электричества, а дизельную электростанцию туда по дебрям не дотащить, то моторчик на пятьсот киловатт, который четыре мужика куда надо переставить смогут, окажется очень кстати. И который при нужде может и на дровах работать.

— Самолет на дровах? Интересные у тебя иногда идеи появляются. Хотя, судя по тому, что я уже видел, вполне реализуемые.

— Нет. Мотор я придумала газовый, и даже не сама придумала. У немцев такие моторы давно уже есть, и, вроде, у англичан тоже есть. Просто я решила, что если мотор может работать на керосине, то никто не запретит вместо керосина туда подавать горючий газ. А газогенераторы к нас много кто неплохие делает уже. А что за проект этот Мясищев вам показывал?

— Ну, если в двух словах, то он решил свой старый, еще довоенный самолет ДВБ-102 скрестить с Ще-2. У него-то самолет цельнометаллический с прекрасной аэродинамикой, а у Ще-2 крыло с развитой механизацией. Владимир Михайлович сказал, что если будут моторы, про которые ты ему говорила, то самолету потребуется полоса стометровая, а будет он возить или двадцать пассажиров, или две тонны груза. Я, правда, так и не понял, как он умудрился при таких параметрах вес машины уложить менее чем в две тонны…

— Это-то просто, — задумчиво ответила Таня, — я ему параметры новых сплавов сообщила, они позволяют вес самолета чуть ли не вдвое уменьшить. А вот с моторами… Я же ему русским языком говорила: моторы будут летом! А мне теперь что, идти пинать конструкторов чтобы они быстрее работали?

— Танюш, не надо никого пинать. У Мясищева этот самолет только на бумаге нарисован, даже если проект и утвердят, то живьем машина никак раньше конца лета не появится. А еще неизвестно, утвердят ли: стране сейчас не до пассажирских машин. Американцы бомбу сделали куда как мощнее твоей, и есть опасения, что они ее против товарища Мао применят.

— Американцы бомбу сделали, а наши что, сидят-боятся или все же делом занимаются?

— Ох ты и любопытная! Скажу так: у наших конструкторов сейчас две задачи. Первая — сделать истребитель, который гарантированно американский бомбардировщик никуда не пропустит. И вторая — сделать бомбардировщик лучше американского.

— Тоже мне, задачи… значит, мне придется ребятишек в Коврове все же попинать… Спасибо, Александр Евгеньевич, спасибо, Тамара Васильевна, все было очень вкусно! А я побегу, завтра же тоже учиться надо…

Когда за Таней закрылась дверь, Тамара Васильевна спросила мужа:

— Ну что ты так вздыхаешь? Или…

— Мне ее безумно жалко, когда на нее гляжу — слезы наворачиваются.

— Не похоже, что по ней слезы лить надо. Девочка как девочка, вежливая, спокойная…

— Ей всего шестнадцать, а она совершенно седая. Волосы просто красит, чтобы народ не пялился. И у нее вообще нет никаких чувств. Ни любви, ни жалости. Страха тоже нет, вообще ничего. Знаешь, что она сказала, когда бомбу на Гитлера сбросила? Ой…

— Я не расслышала… так что?

— Сказала — я это по гроб жизни помнить буду — «ой, поспешила на шесть десятых секунды, ну да ладно, все равно попадаю». И всё, ни малейших эмоций! Она войну закончила — и лишь небольшое сожаление, что работу сделала неидеально!

— Ты… преувеличиваешь, не может такого быть!

— Может. Она ведь один раз уже умирала, и помнит, каково это — умирать. Я — не помню, поэтому, наверное, и сплю спокойно. А она… Ладно, это я тебе на ночь страшную сказку рассказал…

— Бедняжка… я твои сказки забываю сразу же, не беспокойся. А может…

— Тамара, мне ее жалко, но это не значит, что мы должны вмешиваться в ее жизнь. Помогать — если попросит — обязаны, а вмешиваться…

— Поняла, успокойся. Она сейчас к себе в общежитие пошла?

— А куда же еще?

Николай Николаевич собрался уже спать идти, когда раздался звонок телефона:

— Добрый вечер, это Таня Серова звонит. Я просто предупредить хочу, что завтра меня в университете не будет, друзья позвали отметить победу над Германией.

— Добрый вечер. Ты, Танечка, не беспокойся, завтра в университете хорошо если четверть студентов появятся, так что празднуй спокойно. Эту годовщину, я думаю, всем праздновать необходимо, а уж тем, кто к победе руку приложил… Поздравляю с победой!

Марина Смолянинова с Ириной Ереминой вслух обсуждали, куда их занесет судьба на празднование годовщины капитуляции. По аэродрому ходили упорные слухи, что в правительстве решили объявить день разгрома последних фашистов двадцать первого официальным праздником «День победы», а день подписания капитуляции особо не отмечать — но то на аэродроме (где, понятно, каждый второй новости из правительства получал чуть ли не раньше Сталина). А вот в не самой просторной кабине «арки» мнения высказывались различные, да и вопросы обсуждались несколько более важные:

— Мне вот интересно, куда это Фею понесло на ночь глядя? — произнесла в пространство Марина.

— Она скажет куда, а с чего бы это тебя так сильно заинтресовало? — с интересом спросила Ира.

— Да пригласили меня… на свидание. Вот и думаю: успею до времени вернуться или нет.

— Не успеешь: Плетнев в Москву звонил, просил заправщик приготовить чтобы мы с полными баками оттуда взлетали. Может, ей опять что-то в Берлине срочно потребовалось?

— Ну да, как же! В Берлин без эскорта истребителей ее и раньше не пускали, а теперь и с эскортом не пустят. Хотя и жалко, я бы там кое-что подкупила… к свадьбе.

— Поздравляю! Но ты не переживай, купишь еще, говорят, что рейс на Берлин скоро будет регулярным.

— Так это из Москвы…

— Нет, грузовой рейс из Коврова. Фон Дитрих получил разрешение вернуться в Германию, вроде собирается там клинику открыть для реабилитации немецких инвалидов — а без лекарств, которые в лаборатории Феи делаются, ничего же не выйдет у него. А раз уж лекарства эти долго не хранятся… рейс не ежедневный, а раз в неделю вроде намечается, но нам с тобой больше-то и не надо.

— Если нас пустят к немцам летать…

— Нас-то как раз пустят: из штаба АДД циркуляр пришел, нам с тобой и Вере со Светланой по звездочке на погоны добавляют и переводят на международные рейсы. Потому что мы иностранный язык знаем.

— Ага, хенде хох и Гитлер капут.

— Это Фея опять начальству что-то наплела, а нам просто нужно сделать вид такой независимый и молчать в тряпочку. Если что, Фея нас отмажет. Когда меня чуть не поставили на соревнования по стрельбе, отмазала же!

— Тебя? По стрельбе?

— Так она же и слух пустила, что я чуть ли не чемпион по стрельбе из пистолета… я только не понимаю, зачем она такие небылицы сочиняет.

— А вот чтобы нам лишние звездочки на погоны поместить. Она вроде и девчонка девчонкой, но заботится о своих соратниках как мамочка о детишках своих. Разве что шарфики с варежками не вяжет… ладно, сейчас все узнаем, вон уже аэродром светится…

— Ну что, по «бодрячку»?

— Это уж как Фея скажет. А пока команды не было, воздержимся: если она узнает, что мы без команды, таких пинков надает!

— Странно…

— Что странно?

— Ты знаешь, я никому себя бить не позволяла никогда.