Коварь - Тимур Рымжанов

— Нынче суздальские да владимирские послы утеснений не ведают, а сами на людей прохожих кидаются, — вполголоса ворчал Прошка, видя в юнце, если не боярского сына, так разбалованного дорогими подарками купеческого отпрыска. То, что этот отрок был не местный, скоморохи сразу смекнули и потому немного расслабились. Пришлый, кто бы он ни был, незнакомых людей, на чужой земле, обижать не станет.

— Далече ли до переправы, сказывайте, не то биты будете, — вопрошал ратник, грозно зыркнув на скоморохов из-под стеганной холщовой шапки-подшлемника.

— Коваря паромщик злой да сытый. За работу гривну с дюжины взымет, а вас почитай три десятка, — ответил дядька, скривив ехидную гримасу. — А дадите бедному скомороху монетку, я вам брод хоженый покажу.

— Не пристало нам ног мочить, ероши! Отвечай, что спрашивали!

— Ой, да что-то мы, батюшка, запамятовали, — замялся Прошка, почесывая затылок, — То ли от перченой пустоши три версты да косая сажень, все по тропиночке; то ли по вдоль лесочка, да по бережку, за лисьей норой, да бобровой конурой, по медвежьей тропке до малинника…

— А ну! — гаркнул ратник, привставая в седле и отводя в замахе руку с плетью.

Дядька хоть и был слегка напуган за своего младшего напарника, все же держался достойно, затарабанил пальцами по бубну, как бы имитируя быстрые шаги, а оскалившийся, взъерошенный пес при звуках бубна привычно вскочил на задние лапы и стал приплясывать в такт, поджав передние лапки.

— К Коваря Железенке, тропки что лесенки, — заговорил дядька, вторя Прошкиному тону, — то на холм, то с холма, то болотами, то чащобами, да все одно мимо лешего, мимо грешного, да повешенного, да неутешного, где и ног поломать и зуб выбивать. Приметишь куницу — глухаря поймаешь, а дороги не узнаешь, не изведаешь.

— Тебе, скомороху, не горланить да потешать велели, а толком сказывать. Ответь из уважения к путникам дальним. Дам трех куропаток, еще не ощипанных, — сказал примирительно молодой воин, и поравнявшись с ратником твердо перехватил взметнувшуюся было плеть.

Понимая, что все его сказки да прибаутки не нашли благодарных слушателей, дядька выпрямился, взял бубен на манер подноса, и уже смелей подошел к молодому боярину, ожидая обещанной награды прежде, чем что-то расскажет.

Молодой воин отвязал от седла тушки куропаток и бросил на бубен скомороху. Дядька тут же отпрянул, и спешно собирая оставшиеся вещи, ответил вполне серьезно, но все же не смог обойтись без скоморошьих ужимок.

— По дороге селище, за селищем кладбище, за кладбищем стойбище у стойбища две тропки. Правая тропка к повитухе Савельевне, левая тропка до переправы Коваря. По тропке той почитай сем верст вдоль берега, издаля видать станет башенку, на башенке сычом дозорный, у дозорного глаз острый, посчитает, приметит, а как подойдете — оплеухой встретит.

Сказав это, оба скомороха как по команде шмыгнули в лес, волоча в охапку убогие пожитки. Оставшийся один на полянке пес быстро обернулся по сторонам, звонко облаял шумно сопящее стадо волов, плетущихся по дороге, на перебирающих нетерпеливо копытами угомонившихся лошадей и так же скрылся в зарослях, не отставая от хозяев.

— Ну что за народ эти скоморохи да бояны⁉ — возмутился рослый ратник, устраиваясь удобнее в седле. — Ну, ведь ни слова нормально сказать не могут, все у них коленом вывихнуто, да как репей — ершисто-заковыристо!

— Полно тебе Евпатий, небось мимо башни на берегу не пройдем, издалека приметим. У прочих ремесло в руках, у скоморохов в языках, вот и чешут без устали за подать. Чем еще сыты будут?

— Вот всегда вы княжич за чернь вступаетесь! А они ни вас, ни батюшку вашего не жалуют, напраслину наговаривают, совсем распустились. Кабы не голод да сушь, плетьми бы огрел охальников, а так боязно, за бояна со скоморохами и селяне встать могут, на вилы вздернут, и роду племени не спросят.

— По пронским не скажешь, что голодно у них. Вон и хлеб едят, и рыбу. В Переславской крепости, сверх договоренного, два мешка овса дали, чтоб гривну не рубить.

— То Коваря работа. Он всех здешних ходотов да бояр к ногтю, как вшей, прижал. Станется, скоро целовать ему сапоги старый Ингвар станет. Я вот уж почитай, как восьмой год в Коломне, дома в Рязани давненько не бывал, а ходят слухи, что Коварь всю Рязань себе взял, Муром обтесал, обрубил, данью обложил. С мордвой да уграми дружбу водит, с ясами да черемисами. Булгар да казар к себе в гости ждет, зельями потчует.

— А что о колдовстве его говорят? Сильное сказывают?

— Я-то слухам, да вон, — Евпатий указал на то место, куда скрылись скоморохи, — скоморошьим байкам не верю. Они за горбушку, да серебряну сколку петухами запоют, воронами закаркают, а за гривну и вовсе душу отдадут, босота!

— А ну как, он и нас зельем опоит, заневолит…

— На постой к нему проситься не станем, не по чести примет — так дальше пойдем, до самого Ингвара. Спросим, что за бесовщину он в земле своей развел, да с бояр-данников спросим!

— Ты то сам, Евпатий, моему отцу данник, во служении, хоть земли твои мордва обирает, а нынче вот с Коварем во главе!

— Не до тех мордвин нынче. Во Пскове да Владимире разорение, глад, мор. А Рязань меды пьет, песни поет. Хоть муромского епископа, заступника Василия, со всей кафедрой сюда ставь — бесов прогонять.

— Зачем же тогда Коварь этот, весть разослал, что, в одному ему ведомый, праздный день, соберет он всех удалых? Зачем приглашает, если принимать не станет. Коварство замыслил?

— Ох, как выйдет на бесовское капище, станет ворожить, не по нраву это мне! — Буркнул Евпатий, теребя поводья. — Только батюшка ваш велел, с вас глаз не спускать. Весть идет, что собирает он всех, кто удал да ловок, словно на скоморошье побоище как на поле спорное. А кто проявит себя, сказывают, тому большая награда обещана. Коня, серебра, меч знатный да вольную, если дворовый или хозяйский раб, холоп.

— А не войско ли себе готовит Коварь? — спросил молодой князь, чуть обгоняя Евпатия. — Рать купит, грабить пойдет.

Скачущих впереди Евпатия и молодого князя догнал еще один ратник, который слышал их разговор. Поравнявшись, он сразу же вставил свое слово, несмотря на то, что Евпатий одарил его суровым, даже презрительным взглядом.

— Знаю я