Черные крылья - Эд Макдональд

Пустота. Ноль.

Почти час мы ходили, шарили и глядели, толкали стены, искали рычаг, кнопку – хоть что-нибудь. Наконец Дантри уныло потер закоченевшие руки. Он выглядел совершенно растерянным, измученным и разбитым. Глупая модная шевелюра свисала путаными космами. Все, финал. Он пошел ва-банк и проиграл. Бросил кость, а не выпала и единица – кость упала со стола и развалилась на части, и их пожрали псы.

– Я возвращаюсь на стену, – сказал граф. – Это было бесполезно, бесполезно и теперь. Все впустую.

Он пошел вверх по лестнице. Его шаги гулко отдавались в пустом зале. Я вытащил плоскую фляжку с лучшим бренди, какое нашлось в цитадели. Первое, что я сделал, продвинувшись в начальники, – раздобыл приличную выпивку.

– Можно мне? – спросила Эзабет, протянув здоровую руку к фляжке.

– Я думал, ты не выносишь алкоголя, – заметил я, но отдал фляжку.

– А какая сейчас разница? – сказала Эзабет.

Она отвернулась, чтобы приподнять маску и выпить, глотнула, поперхнулась, немного разбрызгала. Да, маловато опыта с огненной водой.

– А когда вообще была разница? – осведомился я.

– Когда-то была, – твердо сказала она. – Мы дрались, потому что она была. Рихальт Галхэрроу, ты любишь делать вид, что тебе наплевать, но на самом деле тебе вовсе не наплевать. Для тебя всегда была разница. Потому ты еще здесь.

– Не совсем, – заметил я. – Я здесь, потому что я кое-чего хотел.

Я забрал флягу, положил ее в каменную миску. Женщина, повелевавшая словами неба, смущенно потупилась.

– Я не понимаю тебя, – выговорила она.

– Что тут понимать?

– Ты и сам не понимаешь.

– Так давай я объясню, – предложил я. – Вот мы сейчас в тупике, в самом конце. По-нашему не вышло, мы проиграли. Печально, мать его, но правда. Потому самое время сказать: я люблю тебя. Наверное, я всегда любил тебя. Я полюбил тебя, когда мы были еще детьми, и любил с тех пор. Я подумал, что надо тебе сказать, прежде чем нас всех грохнут и развеют в пух и прах.

– А что тут любить? – выговорила она и всхлипнула. – Ты не видел меня. Ты не знаешь, какой ужас под моим платком. Во мне нет женственности. Я уродливая.

Я подошел к ней. Мои руки легли на ее плечи, повернули ко мне. Такая маленькая и так дрожит от моего прикосновения. Ее не испугали драджи, не испугала магия. Чего бояться теперь? Мы, люди, такие странные и хрупкие. Я хотел сказать хоть что-нибудь – и не смог.

– Я видел, как ты стояла на стене, – наконец выговорил я. – Я видел твое мужество на Двенадцатой, твою стальную волю, твою мощь. Говоришь, в тебе ничего женственного? Ты же не изящная и бесполезная расписная ваза. Ты – чертова львица, сильнейшее творение из живущих. И в тебе ничего, кроме женственности.

Мои руки обняли ее, притянули. Дрожала теперь не только она.

– Я вся в шрамах, – тихо выговорила она, но сопротивляться не стала.

Ее нога прижалась к моей. Эзабет смотрела мне прямо в глаза, не отрываясь. Ее взгляд был полон таким же желанием и тоской, как и мой.

– Я хочу тебя всю, – сказал я. – Пусть нам осталось немного, но, пока мы живы, я хочу, чтобы ты была моей. А я уже твой.

– Я всегда была твоей, – чуть слышно прошептала она.

Я потянулся снять маску. Эзабет инстинктивно вскинула руку, защищаясь, потом заплакала. Я опустил ее руку, отвел ткань. Впервые пришедший свет не был милосерден к Эзабет Танза. Наверное, всякий скверно воспитанный ребенок глазел бы на нее, разинув рот. Слишком гладкая кожа, бесформенная плоть. Да, уродство. Шрамы. На мгновение мне показалось: она отпрянет. Она задрожала, схватилась за мою одежду, заставляя себя остаться на месте. У всех нас есть демоны. Эзабет пестовала своих многие годы.

– Я хочу в темноте, – сказала она.

– Нет. Я хочу видеть тебя. Мне все равно.

Я заглушил протесты, прижав ее губы к моим. От прикосновения она обмякла, затем крепко прижалась ко мне. Было странно касаться ее изуродованных губ и щек. Но я сказал правду. Мне было все равно. Тела – всего лишь тела. Мое – уродливое, узловатое, изрезанное, изношенное беспорядочной жизнью. Мне повезло, что я не боялся так своего тела, как Эзабет.

Большая часть ее левой половины – в шрамах, правая половина – как у всякой женщины. Я снял капюшон. Длинные каштановые волосы справа – и голая кожа слева. Левая рука исковеркана, искалечена. А мне все равно. Шрамы – история ее мощи, и они прекрасны. Наши одежды стали убогой постелью на холодном полу. Они спали, оставив нас нагими, замерзшими и бледными друг перед другом. Мы легли, и нашим согласно двигавшимся телам стало жарко. Я попытался сдержать себя, быть нежнее и осторожнее, но, когда мы замерли, наконец выбившись из сил, потные и взмыленные, крики нашей страсти еще метались под куполом. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись – уж больно потешно звучало наше эхо. Хорошо хоть когда-нибудь посмеяться от сердца. Я давно уже не слышал искреннего смеха.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– И я тебя, – ответила она.

Я мог бы пролежать так часы, прижав ее голову к своей груди, гладя ее спину, – но время не собиралось ждать нас. Драджи тоже. Мы медленно, робко оделись, словно натягивали вместе с одеждой прежние страхи и недоверие. Когда очередь дошла до маски, Эзабет повертела ее в пальцах – и уронила на пол. Я улыбнулся и кивнул. Отлично. Больше никаких масок.

Мы сидели в тишине, не в силах поверить в обретенное нами. Мы нашли то, что так долго не позволялось нам обоим.

И как же можно после этого умереть?