Смута - Ник Перумов

— Эх, Севка! — Бобровский снисходительно похолпал того по плечу. — Я вот тебе что говорю? Шпарь по учебнику! Зазубри, да и вся недолга!

— Зубрить неинтересно, Бобер, — вдруг с необычной серьёзностью покачал головой Севка. — Физика — это ж и впрямь здорово! Интересно! Вот прям Нитке завидую, что он так хорошо её знает!..

Петя покраснел, как тот самый рак — но на сей раз от удовольствия.

— Давай, Сева, я тебе объяснять буду.

Севка вдруг смутился.

— Ты, это, Нит… то есть Петя. Спасибо, вот.

— Да чего ж спасибо, я физику тоже люблю. Ты только штабс-капитану отвечай по учебнику, как он требует. Тут Лев правильно говорит…

— Да погодите вы! — вмешался Федор. — А Две Мишени-то чего, Сев?

— Выслушал меня, внимательно так, серьезно. Вздохнул, и говорит, мол, понимаю вас, кадет Воротников. На педагогическом совете я вопрос подниму и насчёт «колов» разберёмся.

…Никогда ещё седьмая рота не ждала педсовета с таким нетерпением. А после него — вечерней поверки.

На которой Две Мишени, необычно серьёзный, вдруг велел Севке выйти из строя.

— Кадет Воротников! Педагогический совет счёл нужным дать вам возможность доказать, что скверные оценки ваши получены были… по недоразумению. Готовы ли вы к известной переэкзаменовке?

— Всегда готов! — совсем не по уставу выпалил Севка и тотчас смутился. — Виноват, господин подполковник! Так точно, к переэкзаменовке готов!

Две Мишени бросил быстрый взгляд на Петю Ниткина, который от волнения, казалось, вот-вот выпрыгнет из собственных очков, как сказал бы ехидный Лев Бобровский.

— Прекрасно. Комиссия соберется уже завтра.

И комиссия собралась. С краю сидел штабс-капитан Шубников, весь красный, но не от стыда, а от злости. Две Мишени сидел с другого, посреди — заведующий учебной частью старый полковник Дружин, и присутствовали целых два университетских профессора, который Две Мишени неведомо как, но уговорил приехать.

И перед этой комиссией, перед столом, застеленным зелёным сукном, с казёного вида гранёным графином, навытяжку стоял Севка Воротников. Мундир ему приводили в порядок всем отделением, последнюю пуговицу чуть ли не на ходу пришивала Ирина Ивановна.

— Нуте-с, — начал один из профессоров, с худым строгим лицом, от уха до уха тянулась аккуратная бородка. — Извольте рассказать нам, кадет, что вы знаете о трёх законах господина Ньютона?

— Сразу вы, Иван Иванович, с места в карьер, — заметил второй профессор.

— Нет смысле время терять, — сухо ответил Иван Иванович. — Нуте-с, господин кадет, мы слушаем!

— Разрешите отвечать?

— Разрешаем, разрешаем, — с известным раздражением сказал профессор.

И Севка принялся отвечать.

Вся седьмая рота подслушивала под дверьми. А вместе с ними — Две Мишени, капитаны Коссарт с Ромашкевичем, Ирина Ивановна Шульц и даже дядька Фаддей Лукич, любивший Севка «за нрав буйный, правильный нрав».

С тремя законами Воротников, хоть и запнувшись чуток, но справился, решил предложенную задачу, и даже смог рассказать кое-что об атомах. Профессора переглянулись и тот, кого звали Иваном Ивановичем, откашлявшись, внушительно сказал:

— Нуте-с, господа, кадет сей, конечно, не отличник, но материал усвоил хорошо. Никак не на единицу. Полагаю, комиссия запишет особое мнение, и достопочтенный господин штабс-капитан учтёт его… при выставлении общей оценки.

Штабс-капитан Шубников сидел, поистине «как аршин проглотив». Краснота на лице его сменилась бледностью, кулаки были судорожно сжаты. К счастью, у него хватило соображения вежливо склонить голову, как бы соглашаясь с уважаемым профессором.

— Ну, вот и хорошо, — с облегчением вздохнул полковник Дружин, очень не любивший ссоры и столкновения. — Иван Михайлович, дорогой, исправьте кадету Воротникову «колы», он их и впрямь не заслужил.

— Слушаюсь, господин полковник, — очень официально, уставно, ответил Шубников.

Профессора стали прощаться, Две Мишени отправился их провожать.

Штабс-капитан тоже поднялся, на пути его оказалась Ирина Ивановна и химик, вдруг склонившись к ней, прошипел:

— Думаете, ваша взяла? Думаете, если самого Боргмана[25] сумели пригласить, то Шубников испугается?

— Успокойтесь, Иван Михайлович, — холодно отстранилась госпожа Шульц. — И держите себя в руках. Пока подполковник Аристов не выкинул вас из окна весьма неаристократическим способом.

У Шубникова дергалось лицо, однако он-таки сообразил, что из окна его, скорее всего, и впрямь выкинут.

— Прошу простить, — выдавил он наконец, резко развернулся и почти что бросился наутёк.

После этого придираться к Севке он перестал, но уроки стал вести, точно задавшись целью явить из себя карикатуру на учителя: монотонно зачитывал отделению страницы из книги, вызывал троих-четверых, ставил средние оценки, и вообще ни на что не обращал внимания. Правда, говорунов быстро привёл в чувство — формальными рапортами начальнику седьмой роты.

Любимая раньше физика окончательно превратилась в скуку и отбывание номера.

Шли дни, близилась долгожданная Пасха, бал у тальминок, большая военная игра на картах и рельефах, и годовые экзамены, казавшиеся в январе-феврале чем-то невообразимо далёким, что никогда не настанет, вдруг опасно приблизились.

Томительное ожидание словно повисло в воздухе, сгустило его, выгнало радость из последних зимних дней, последних встреч на катке с Лизой; Федя Солонов маялся, сам не зная, почему. Даже занятия с Двумя Мишенями, даже любимая стрельба и успехи перестали радовать.

— Да чего ж тут непонятного, — вздохнула Вера, когда он честно поделился с сестрой этими ощущениями. — У меня то же самое. На книжки смотреть не могу. Экзамены на носу, да не годовые, а выпускные, от этого зависит, попаду ли в институт или на Высшие курсы — а я, как на страницы с цифирью или там французским гляну, так выть хочется от тоски. Замерло всё, ни туда, ни сюда. Эс-деки затаились. Выжидают, кого ещё Йоська с Валерианом «выдадут охранке». Иные поспешили скрыться, уехали. Иные сменили квартиры, видимо, надеются, что пронесёт, как в прошлый раз. И, увы, я так и не узнала, кто их таинственный покровитель, кто добился, чтобы после стрельбы и гибели жандармов их всех так быстро выпустили.

— Вот и Две Мишени ничего не узнал… — уныло дополнил Федя. — Йоську арестовать арестовали, а почему и отчего в тот раз он сухим из воды вышел — Бог весть…

Вера села рядом, на колени ей сразу же вспрыгнул изрядно выросший Черномор, уже далеко не тот крошечный котенок.

— Вот и впрямь, словно ждём чего-то, а чего?

— Ну, наверное, нашего бала, — Вера попыталась улыбнуться. — Надя уже все уши мне прожужжала о твоей подружке.

— Она не подружка! Она друг!

— Ах, простите, господин брат. Как я могла так спутать! — усмехнулась Вера. — Подружка — это романтические чувства, любовные письма, прогулки при луне. А друг — это с кем «Кракена» обсудить, да?

— Да, — смущённо буркнул бравый кадет.

— Ну, прости, прости, дорогой. Значит, вы