Смута - Ник Перумов

— Не буду, — пообещал Жадов. Глаза у него сделались совершенно счастливые. — Вот поверишь ли, нет, а никогда не бывало со мной такого… и гулял, и веселился, а всё оно не то… пустое… нет ничего внутри… а тут глаза закрываю — а там ты…

Ирина Ивановна улыбнулась.

— Буду тебя хранить, Миша. Уж как сумею.

…Стучали колёса. Эшелон шёл на юг.

Телеграмма от Яши догнала их уже в Москве.

«ИНЦИДЕНТ РАЗРЕШЁН ТЧК ВМЕШАТЕЛЬСТВОМ ТОВ ЯГОДЫ ЗПТ ОДНАКО ПРОЯВЛЯЙТЕ ОСТОРОЖНОСТЬ ЗПТ ВОЗМОЖНЫ ДЕЙСТВИЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИОННОЙ АГЕНТУРЫ ТЧК АПФЕЛЬБЕРГ».

— Ай, Яша, ай, молодец, — усмехнулся комиссар. Всё сказал, но так, что не придерёшься. «Контрреволюционная агентура», и всё тут. И гадай, о чём это он.

— Так чего ж тут гадать, повернутся дела иначе — и сделается тот же Бешанов «контрреволюционной агентурой, пробравшейся в органы правопорядка для их дискредитации», — ответно усмехнулась Ирина Ивановна.

— Именно, — согласился комиссар. — Во всяком случае, жаловаться товарищу Троцкому этот твой Бешеный не побежал.

— Ох, и бесится же он теперь…

— Бесится. Я-то видел, он и впрямь тебе из спины ремней бы нарезал… — очень серьёзно сказал Жадов. — Теперь и впрямь думаю, что прав был Яша. Нельзя его было в живых оставлять. Семь бед — один ответ, товарищ Ирина Ивановна, а не стояла б у нас эта тень за плечами.

Глава VII.2

— Да он языком больше молол, Миша. Меня вот больше второй беспокоит, Костя…

— Так он и впрямь твой ученик?

— Бывший, — Ирина Ивановна опустила голову. Я учила этот возраст… с седьмой роты начиная… и по самую старшую… пока всё не началось.

— Ну да, — помрачнел комиссар. — Задали эти кадеты нам задачку… дрались отчаянно, хотя ещё сущие мальчишки. И царя бывшего из заключения выдернули…

— Они это могут, — без улыбки кивнула Ирина Ивановна. — А Костя Нифонтов… не знаю, как он тут оказался. Я вообще не знаю, что с корпусом случилось, кроме лишь того, что из города они ушли.

— Ушли? С боем пробились! Там вообще мутная история была, похоже, рабочие с «Треугольника» им помогли, дуралеи бессмысленные.

— Едва ли такие уж «бессмысленные», Миша. Далеко не всем нравилось то, что «временные» германцев позвали. И что погромы начались.

Жадов только рукой махнул.

— Несознательные они ещё, хоть и пролетариат. Сундук с добром, дочери приданное… а о справедливости для всех даже и не думают.

— Они люди, — с лёгким укором заметила Ирина Ивановна. — Обычные люди. А людям свойственно заботиться о своих детях; в том числе и дочерям приданое собирать. А товарищи Ленин с Троцким хотят, чтобы все вмиг бы сделались такими же убеждёнными, как они сами. Сам понимаешь, не бывает такого. Постепенно надо, как товарищ Благоев говорил. Эх, всё-то наперекосяк пошло… теперь наломают дров.

— Каких дров?

— Да таких. Хлеба в Питере уже, считай, нет. Только и остаётся, что продразвёрстку вводить.

— Помню, — помрачнел комиссар. — Вы с Благоевым говорили, что мужики поднимутся, в топоры пойдут…

— А товарищ Троцкий на это заявлял, что «мы ответим на это самым беспощадным террором».

Жадов отвернулся.

— Ну, мне это тоже не нравится, — признался он. — Мужик, он тоже несознательный. Хлебом делиться не хочет с пролетариатом, хотя не понимает, что без рабочих так и прозябал бы в кабале. Но «беспощадный террор»… перегибает Лев Давидович палку, как есть перегибает.

— Перегибает. Поэтому, товарищ комиссар, у нас задача — сохранить батальон как боевую единицу. Благомир Тодорович слишком уж прекраснодушничал, всё надеялся на дискуссии, на убеждение, на слово… точно сам верил во всё это.

— Конечно, верил! Как же иначе? — изумился простодушный Жадов.

Ирина Ивановна только вздохнула.

— Погнали Россию к счастью штыком да прикладом, Миша. А так нельзя. Поэтому и будем мы сражаться за революцию, за истинную революцию, которая для людей, а не для теории.

— С беляками мы будем сражаться, — буркнул комиссар. — С настоящей контрой. Которая Россию хочет буржуям вернуть, иностранцам распродать…

Ирина Ивановна только рукой махнула.

— Они, конечно, враги, — сказала серьёзно. — Но они ведь тоже России добра хотят, по-своему.

— Всех-то ты понять да простить хочешь…

— А если не понимать, Миша, то очень быстро окажешься там же, где Лев Давидович: «ответить беспощадным террором». Уже говорила тебе и снова скажу: люди — они не скот, чтобы их железной рукой к счастью, как это понимают два-три человека, даже если эти двое или трое думают, что лучше других знают, что и как надо.

Комиссар хмурился, кусал губу, но ссориться он явно не хотел, а подходящих аргументов не находилось.

В Москве батальон не задержался. Осталась позади обходная дорога, занятые стрелками станции — словно вот-вот царских войск ожидают, заметил Жадов — и вот уже всё, последний перегон, юг!

На остановках комиссар жадно кидался к телеграфу, но больше сообщений не приходило. Яша Апфельберг молчал.

Зато не молчали газеты. Хоть и с запозданием, но печатали сообщения — о чрезвыйчаном Пленуме ЦК партии, о срочных заседаниях ЦИК; валом пошли «отставки», как выразилась Ирина Ивановна.

— Все — люди Благоева, — бурчал Жадов, просматривая списки ушедших.

— Большая чистка, — заметила Ирина Ивановна. — Товарищи Ульянов со Львом Давидовичем расставляют всюду своих. Вопрос теперь в том, у кого в решающий момент «своих» окажется больше и на более важных постах. Кто станет контролировать армию, кого она послушает, кому подчинится… Потому что один раз-то уже мы, Красная армия, начала стрелять друг в друга.

— Вот беляки-то порадуются… — буркнул комиссар.

— Они и так радуются. Ну кто заставлял Льва Давидовича с Владимиром Ильичем проталкивать этот их «военный коммунизм» с продразвёрсткой? Сам знаешь, что теперь творится. Сплошная спекуляция. Рабочие заводы бросают, подаются по деревням.

— Ну, пока не слишком многие…

— Ближе к весне, Миша, это сделается лавиной. Все, у кого родня там, подадутся по домам. Там-то прокормиться легче.

— Да, ты говорила… — Комиссар только вздохнул. — Куда ни кинь, везде клин! Куда тут подашься?

— Не надо никуда подаваться, — решительно сказала Ирина Ивановна. — Ты перед своими бойцами отвечаешь, пока — за батальон, а совсем скоро — и за всю 15-ую дивизию.

— Ответим, — с неожиданной жёсткостью заявил Жадов. — Как только поймём, что творится.

Харьков встретил их красными знамёнами, растянутым на фронтоне вокзала транспарантом «Смерть капиталу!». К полному удивлению Жадова, город казался прифронтовым: улицы много где