Три стороны моря - Александр Борянский

— Любимая, ты не могла бы лечь иначе? — попросил Парис. — И прикройся этой вышитой тканью. Ее подарила тебе моя мать.

— Завтра город падет. Я увезу тебя на своем корабле.

— Ее? — спросил Парис.

— Тебя! Я обещал это своей богине.

— А ее?

— Я увезу вас обоих.

Парис потрогал висящий на стене лук, несколько раз щипнул тетиву, чтобы успокоиться.

— И что дальше?

— Дальше я не знаю. Ты же сам общаешься с богиней, я видел. Пусть она тебе и откроет, что дальше.

Елена встала с кровати и подошла вплотную к Одиссею.

— Что ты видел?

— Любимая, — сказал Парис, — у нас есть своя тайна.

— На мой корабль надо взойти ночью, — проговорил Одиссей.

Елена отвернулась от него и нежно прикоснулась к Парису.

— Мы не поплывем! — твердо отказался Парис. Потом взглянул на нее и сказал: — Я не поплыву.

— Тогда она достанется Менелаю, — напомнил Одиссей.

— Менелай уже отказался от нее.

— Да. Но он желает ее уничтожить. Отдать воинам, после чего собственноручно отрезать голову.

— И бросить псам, ты забыл, — Парис испытующе посмотрел в глаза своему противнику. — Это обычное ахейское развлечение.

— Это развлечение мирмидонское, — поправил Одиссей.

— Для Трои вы все так далеко, что различие отсюда плохо заметно.

— Мы близко, — зло сказал Одиссей, — ты ошибаешься!

— Второй такой поход произойдет через тысячу лет.

— Через тысячу лет, друг богов, не будет ни тебя, ни меня. Что ты будешь делать завтра?

— Мы должны взойти на его корабль! — потребовала Елена.

— Вдвоем? — спросил ее Парис.

— Да, вдвоем. Неважно, что будет дальше.

Но Парис решился: он изменил городу, любовь изменила ему. Хватит!

— Я не стану убегать из осажденной Трои.

— А ты? — спросил Одиссей.

Елена молчала. Как ей надоела Троя! Как ей сейчас нравился Парис! И как был настойчив ахеец! Но никто не подсказывал с небес, и она молчала.

— Ты воин! — сказал тогда Одиссей Парису. — И ты храбр! Просто порой медлителен и ленив.

— Троя будет стоять, — пожалуй, впервые ошибся Парис.

Одиссей пошел к выходу. Там он обернулся:

— Если мы уплывем, вспоминай меня, — сказал он Елене.

Просматривая всю жизнь Одиссея, все его действия, надо признать, что вот эта фраза — одно из ярчайших проявлений его собственного, личного хитроумия. Все-таки избранный целиком зависит от бессмертного: для людей он весь — пример безупречности, однако люди не видят за его спиной иную волю.

Выдающийся тактический ход, образец коварства — Троянский конь. И что же? Его придумала Афина, а нарисовал, то есть почти создал Гефест. Афина вложила идею в голову Одиссея, тот предложил Диомеду, далее по плану. Готовьте дерево, отплываем на остров Тенедос.

И вот накануне ночью Одиссей не может убедить Париса предаться ему. Парис чувствует уверенность Одиссея в том, что Троя со дня на день падет, Парис совершает подвиг самоотречения, соглашаясь погибнуть вместе с городом. И что же? Он позволит проделать фокус с конем? Это Парис-то? Да никогда, да ни за что!

Поэтому свою страсть, свое вожделение и даже свою неудачу Одиссей делает частью тактики. Парис знает, что произошло в храме Афины. Всякий знает, что Афина — дева. Более того, она позволила ему однажды ощутить свой холодный, насмешливый взгляд. Парис видит, как сильно Одиссей хочет, чтобы они с Еленой согласились быть спасенными, сесть на корабль.

И Парис слышит вырвавшееся, нечаянное: «Если мы уплывем, вспоминай меня».

Ночь казалась длинной, длинней еще не было. До утра Парис не притронулся к Елене. Они лежали рядом, и оба не спали.

Елена ни о чем не жалела.

Парис, в общем, тоже.

А утром кто-то закричал:

— Корабли ушли! Все!! Все корабли ушли!!!

ПОДВОДНЫЙ БОЙ

Ну конечно же, на берегу стоял деревянный конь.

Следы от кораблей на песке были еще отчетливо видны, но кое-какие вода уже почти размыла. Видимо, одни ахейцы уплыли раньше, сами по себе, а другие отправились организованно, вместе с Агамемноном.

Никто не смотрел на Тенедос, остров, видневшийся дымкой вдали, никто не вспомнил о его природных гаванях.

Все вперили очи в лошадь.

Почему-то принято считать это конем, но ничто в деревянном корпусе не говорило о том, что лошадь является именно жеребцом, а не, скажем, кобылой. Видимо, если б ее сожгли тут же на берегу, то в памяти она осталась бы лошадью. Благородное имя коня ей придали дальнейшие события.

— Что это? О боги! Что это? — неслось со всех сторон.

Строение действительно было впечатляющим.

К морю спускались жители Трои, и слуги, и царские сыновья, и отряд хеттов в полном вооружении наготове. Ждали царя Приама.

— Это жертва, — сказал прорицатель Гелен.

— Жертва?

— Это может быть только жертвой. Дар Посейдону, чтобы вернуться домой.

— Да… Да! — заголосили вокруг.

И кто-то сказал:

— Что стоит Посейдону разметать их корабли?

— Конь — известный знак Посейдона, — подчеркнул Гелен.

Вдруг совсем с другой стороны, со стороны не дорубленного ахейцами леса послышались крики. Пастухи, на радостях бросившиеся по родным местам, уставшие быть запертыми в городе, тащили окровавленного человека.

— Я, я жертва! Я — жертва!! — вопил человек.

Но даже издалека было хорошо слышно нездешнее, вражеское, чисто ахейское подвывание в конце слова.

— Кто ты? — спросил хетт со своими шипящими, но чужак не понял его: настолько отличалось их использование одного и того же наречия.

— Кто ты? — повторил первый попавшийся троянец и зачем-то ударил чужака ногой в живот.

— Я Синон, Синон, Синон… — запричитал тот, будто имя могло его спасти.

Пронесся столб пыли, затем резкий шуршащий звук — это колесница Приама въехала на песок и остановилась.

Царь ступил на землю, поддерживаемый возницей. Дело возницы исполнял один из младших сыновей.

— Синон, я Синон… — повторял чужак.

— О царь! — обратился хетт, и тут чужак его неожиданно понял.

— Царь!!! — завыл он. — Я — жертва, жертва, меня принесли в жертву!..

— Кто это? — спросил Приам.