Простые смертные - Дэвид Митчелл

Ставни с грохотом распахнулись, и появился тот, чье лицо и было на них изображено. Художник явно ему польстил: в реальной действительности «Мерлин» выглядел так, словно его пожевал и выплюнул гиппопотам, а уж одет он был и вовсе с этаким прог-рок-шиком: лиловая рубашка, красные джинсы и жилет, расшитый самоцветами, такими же фальшивыми, как и их владелец.

Аоифе, однако, была потрясена.

– Мистер Силвервинд?

Он нахмурился, огляделся и лишь после этого посмотрел вниз.

– Да, я… это он. А вот кто вы, юная леди?

Типичный янки. Причем самого гнусного пошиба.

– Аоифе Брубек, – представилась Аоифе.

– Аоифе Брубек. Рановато вы сегодня встали, чтобы пойти на прогулку.

– Это потому, что сегодня свадьба моей тети Шэрон. А я подружка невесты.

– Пусть это празднество будет поистине великолепным. А этот джентльмен, я полагаю, ваш отец?

– Да, – сказала Аоифе. – Он репортер и приехал из Bad Dad’а.

– Я уверен, что ваш папа старается быть хорошим, Аоифе Брубек, и он вовсе не Bad Dad.

– Она имеет в виду Багдад, – объяснил я этому шутнику.

– В таком случае ваш папа наверняка очень… храбрый.

Он посмотрел на меня. Я тоже очень внимательно на него посмотрел. Не люблю я подобных разговоров! Да и вообще этот тип мне не нравился.

– А вы действительно можете заглянуть в будущее, мистер Силвервинд? – спросила Аоифе.

– Плохим я был бы предсказателем, если б не мог.

– А вы можете предсказать мое будущее? Пожалуйста, а?

Довольно, решил я и сказал:

– Мистер Силвервинд занят, Аоифе.

– Нет, он не занят, папочка. У него даже ни одного посетителя нет!

– Обычно я прошу за предсказание взнос в десять фунтов, – сказал старый мошенник, – но в данном случае для такой необычной юной леди мы снизим цену, так что вполне достаточно и пяти. Или… – Дуайт Силвервинд повернулся, протянул руку и вытащил с полки пару книг, – ваш папа мог бы купить одну из моих книг – либо «Бесконечный предел», либо «Сегодня случится лишь однажды» – по специальной цене пятнадцать фунтов за каждую или двадцать фунтов за обе и получить предсказание в качестве комплимента.

Папа Аоифе с удовольствием дал бы мистеру Силвервинду ногой по его магическим яйцам.

– Благодарю вас, но мы не воспользуемся вашей щедростью и продолжим прогулку, – сказал я.

– Я открыт до заката солнца, если передумаете.

Я потянул дочку за руку со словами, что нам пора, но Аоифе вдруг вспылила:

– Это несправедливо, папа! Я хочу знать свое будущее!

Ну, просто великолепно, черт побери! Если я приведу назад зареванную Аоифе, от Холли просто житья не будет.

– Идем, Аоифе… иначе парикмахер тети Шэрон будет тебя ждать.

– О боже! – Силвервинд попятился и почти скрылся в своей будке. – Я предвижу большую беду. – И он поспешно закрыл за собой дверь с надписью «Sanctum».

– Никто не знает будущего, Аоифе. Эти лжецы… – я обращался к закрытой двери проклятого «святилища», – …всегда скажут тебе именно то, что, по их мнению, тебе и хочется услышать.

Взгляд Аоифе стал еще мрачнее, она покраснела, затряслась и выкрикнула:

– Нет!

Теперь уже и я слегка завелся.

– Что – «нет»?

– Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет!

– Аоифе! Никто не знает своего будущего. Именно поэтому оно и есть будущее!

Моя дочь совсем побагровела и еще громче выкрикнула:

– Курд!

Я уже готов был испепелить ее за бранное слово – но почему, собственно, моя дочь обозвала меня курдом?

– Что?

– Агги так говорит, когда очень сердится, но Агги все равно в миллион раз лучше тебя, и она по крайней мере всегда здесь! А тебя даже дома никогда нет!

Она вырвалась и одна ринулась обратно по пирсу. Ну ладно, не особенно страшное польское ругательство и небольшая попытка эмоционального шантажа, пользоваться которым она, возможно, научилась у Холли. Я пошел следом.

– Аоифе! Вернись!

Аоифе обернулась и дернула за нитку свой воздушный шарик, словно собираясь его отпустить.

– Ну давай. – Я знал, как обращаться с Аоифе. – Но предупреждаю: если ты отпустишь шарик, я никогда больше ни одного тебе не куплю.

Аоифе скорчила совершенно «гоблинскую» рожу и – к моему удивлению и огорчению – тут же отвязала шарик. Он улетал все выше и выше, серебристый на фоне голубого неба, а сама Аоифе, поглядев ему вслед, разразилась бурными рыданиями, то нараставшими, то ненадолго затихавшими.

– Я тебя ненавижу… я ненавижу Дору-исследовательницу… лучше бы ты снова уехал туда… туда в свой Bad Dad… навсегда, навсегда! Я тебя ненавижу, ненавижу тебя! И ненавижу, ненавижу твою храбрость!

И Аоифе, крепко зажмурившись, набрала в легкие – легкие шестилетней здоровой девочки – побольше воздуха, и, думаю, ее горестный вопль слышало пол-Сассекса.

Господи, забери меня отсюда! Куда угодно.

Куда угодно – мне всюду будет хорошо.

* * *

Насер высадил меня у Ворот ассасинов, но не слишком близко: никогда ведь не знаешь, кто следит за теми, кто подвозит иностранцев; к тому же охранники у ворот в случае чего, не задумываясь, начинают стрелять, ублюдки несчастные.

– Я позвоню тебе после пресс-конференции, – сказал я Насеру. – А если не будет мобильной связи, то просто встреть меня здесь в одиннадцать тридцать.

– Отлично, Эд, – ответил мой верный помощник. – Азиза я привезу. А ты скажи Климту, что все иракцы его просто обожают. Серьезно. Мы построим ему большой памятник с очень большим членом, который будет указывать как раз на Вашингтон.

Я хлопнул рукой по крыше, и Насер уехал. А я прошел оставшиеся до ворот пятьдесят метров – мимо бетонных блоков, выложенных, как на слаломной трассе, мимо воронки от январской бомбы, которую так толком и не засыпали: полтонны пластида, смешанного с осколками от артиллерийских снарядов, – двадцать человек погибло на месте и еще шестьдесят было искалечено. Олив тогда использовала сразу пять из сделанных Азизом фотографий, да еще и «Washington Post» заплатила ему за перепечатку.

Очередь к Воротам ассасинов в ту субботу оказалась не такой уж страшной: передо мной стояло около пятидесяти иракских штатных сотрудников, кое-кто из вспомогательных служб и несколько резидентов, еще до вторжения проживавших здесь, в нынешней «Зеленой зоне». Все они выстроились по одну сторону от ослепительно-яркой арки, увенчанной огромной грудью из песчаника с торчащим соском. Передо мной стоял какой-то парень из Восточной Азии, и между нами, естественно, завязался разговор. Мистер Ли, тридцать восемь лет, держал в «Зоне» китайский ресторан – никому из иракцев здесь не разрешалось даже приближаться к кухне из боязни массового отравления. Ли сообщил, что встречался с оптовым торговцем рисом, но стоило ему выяснить, чем занимаюсь я, как его английский загадочным образом резко ухудшился, мои надежды на материал «Из Цзюлуна в Багдад» мгновенно испарились, и я стал думать, как мне спланировать предстоящий день. Наконец подошла моя очередь, и меня препроводили в туннель из пыльного брезента и колючей проволоки. Секьюрити во «Взрывной зоне» теперь вели себя весьма либерально и вежливо в отличие от бывших гуркских стрелков, которыми обычно укомплектовывали КПП номер один и которых теперь заменили бывшими полицейскими из Перу, вполне готовыми рисковать жизнью ради четырехсот долларов в месяц. Я предъявил журналистский пропуск и британский паспорт, меня всего ощупали, а оба мои диктофона тщательно обследовал капитан, явно страдавший каким-то кожным заболеванием – сухие чешуйки кожи так и сыпались с него на мою аппаратуру.