Империя тишины - Кристофер Руоккио

– Есть какие-нибудь мысли о том, кто это мог быть?

– Ты сказал, что он горбатый? – спросил Хлыст.

– А? – оглянулась на него Чанд, такая низкорослая, что рядом с ней парень казался почти великаном; она рассеянно похлопала Хлыста по локтю. – Мерзавец-патриций с таким лицом, что его хочется раздавить?

Мне невольно вспомнился Северн, помощник приора Мейдуа старухи Эусебии. Острое, как нож, лицо этого капеллана всегда выражало спесивую жестокость, и я без труда мог представить, что сама Эусебия в молодости усмехалась точно так же. Возможно, их обучали этому в семинарии на Веспераде.

– Соломенные волосы, глаза разного цвета. – Я показал на собственные глаза и покачал пальцем.

Чанд прошипела сквозь зубы:

– Это внебрачный сын великого приора. Он все время крутится возле графа.

– Внебрачный сын… великого приора?

Я нахмурился. Это была какая-то бессмыслица. Палатины ни при каких обстоятельствах не заводят внебрачных детей, а великий приор определенно была палатином. Это попросту невозможно. Высокая коллегия выносит вердикт по каждому запросу на ребенка любой палатинской пары, заботясь о том, чтоб излишние генетические изменения не привели к мертворождению или к появлению таких монстров, как этот. Таким способом император контролирует нобилей – контролирует их кровные линии, выдавая разрешение на рождение детей, заставляя каждого, кто хочет иметь наследника, ползать на коленях перед троном. Я подумал о множестве телесных недостатков этого священника – горбатая спина, крючковатый нос, слишком высокий лоб и разноцветные глаза. Мутации, вызванные изменением его палатинской наследственности без должного медицинского наблюдения, – избытком хромосом, отравившим его кровь. Для таких, как он, существовало специальное слово.

– Значит, он интус?

– Поосторожней с такими словами, – резко сказала Чанд. – Гиллиам Вас заседает в совете графа. Тебя привяжут к позорному столбу прежде, чем ты успеешь извиниться.

– Нет, за клевету не привязывают, – огрызнулся я. – За это полагается всего лишь двадцать плетей.

На самом деле – пятьдесят, я проверял по Индексу. Когда-то я мог назвать официальное наказание за каждый грех, преступление и неподчинение законам Капеллы. Отец настоял, чтобы я их выучил. Но это было так давно. Я позабыл многое из того, что знал.

– И это не клевета, а чистая правда.

Онемение после заряда станнера прошло, сменившись тупой саднящей болью, больше похожей на ненависть. Простонав, я попытался подняться, но сдался и покачал головой, хотя и оттолкнул руки Хлыста и доктора.

– Просто постойте минутку рядом, – пробормотал я, прикрывая глаза, и спросил: – Так это не выдумки?

– Насчет капеллана Васа? – Чанд сплюнула, проворчав по-дюрантийски что-то, чего я не смог разобрать. – Считай, что да. Ты ведь видел этого человека. Что-то явно перекосилось в его нуклеотидах.

Люди всегда приписывали красоте всяческие добродетели, а палатины – в особенности. Теперь я размышляю о том, не могли ли повлиять на характер Гиллиама насмешки и издевательства, или раздражительность и жестокость были его врожденными свойствами. Я почти – почти – жалею его теперь, но болезненное воздействие станнера на мое тело и болезненный укол для моей гордости не позволили мне тогда почувствовать жалость к нему.

Я не слушал Чанд, мое внимание снова привлек коридор – тот, что вел в тюремное отделение. Сильно вспотев после разряда станнера, я хотел бы помыться, но теперь душевые были, вероятно, переполнены другими мирмидонцами, а я в какой-то мере все еще оставался палатином и предпочитал в таких случаях одиночество. Прежнее любопытство вцепилось в меня клыками и, должно быть, как-то отразилось на моем лице, потому что Хлыст вдруг сказал:

– Не надо, Адр.

– Что не надо? – спросил я, стараясь придать голосу невинность, и посмотрел на него и на доктора.

– Брось это, – ответил Хлыст, выскользнув из-под руки Чанд и встав рядом со мной. – Не лезь в эту когановскую муть.

Я не ответил и продолжал сидеть, вытянув ноги поперек коридора. Мне почудилось, что по грубому полу прошуршали сандалии, но, подняв голову, я никого не увидел. И невольно подумал о Гибсоне, о котором не вспоминал месяцами. История Когана. Капеллан. Компания наемников. Десантный корабль легионов на орбите Эмеша. Слухи, правда или сплошная выдумка: каждая из этих новостей была кусочком цветного стекла, кусочком мозаики. Гибсон заставил бы меня отойти в сторону и попытаться разглядеть всю картину. Я не был схоластом, но все же уловил, что происходит.

– В подземельях колизея прячут сьельсина.