Времени нет - Рустем Халил

…В ответ на требование Мостового Эдем выдвинул ему свое: закрыть дело против сына Ахат. Он не мог рассказать прокурору о тысячах жизней, которые может спасти этот шаг. Но условия для сделки и так были хорошие: одно нарушение закона ради восьмидесяти трех честных судей.

Мостовой считал иначе.

«Я не могу, — отрезал он. — Нельзя получить честных судей по нечестному пути»…

Эдем устроился на пустую скамейку в тени каштана. Здесь пахло астрами и молодостью. Он велел охранникам оставаться снаружи — меньше всего ему хотелось быть объектом чьего-то внимания — и, учитывая, что за президентом никто не последовал, они приказ не нарушили.

Где-то здесь, совсем рядом, в гулких аудиториях профессора обучали студентов правилам, о которых напомнил сегодня президенту антикоррупционный прокурор. Что пойти на сделку с преступником можно только при одном условии — если его показания приведут на скамью подсудимых крупную рыбу, а выдавать индульгенцию взамен на что-то другое — недопустимо. Что нарушение закона как первая выкуренная сигарета: сегодня уверяешь себя, что она будет и последней, а завтра обеденные деньги тратишь на целую пачку. Что гангрена начинается с одного пальца, и его ценой может стать вся жизнь целиком.

Не учили здесь только тому, что кирпич лепят из грязи, что путь к добру может пролегать через зло.

…Кофе в маленьких джезвах безнадежно выжила, и среди этого буйства запахов Эдем пытался убедить Мостового в собственной правоте. Прокурор терпеливо выслушивал аргументы и так же терпеливо приводил свой единственный. Козырный туз, которого, по его мнению, нельзя избить. Нельзя нарушать закон даже ради большего блага.

Недавно и Эдем думал так же. Легко верить в непогрешимость теории, пока практика не бьет тебя обухом по голове.

Преподаватель с сине-черной бородкой в окне первого этажа, сложив пучки вместе, вводил студентов в тонкости юриспруденции. На курсе Эдема был такой же бородатый профессор, позволявший своим ученикам смотреть на мир исключительно через узкую щель закона. Именно поэтому до конца его лекции приходилось открывать окна — большого количества слушателей не хватало кислорода. На чьей стороне он был бы, думал Эдем, знай только то, что знает Леонид Мостовой. Наверное, на стороне прокурора. А сам Эдем: сделал бы он то, что сделал, если бы на кону стояли не спасенные лекарством люди, а только восемьдесят три честных судьи?

— Я не могу поступить иначе, профессор, — вполголоса сказал Эдем невидимому собеседнику. — Жизнь не рассортируем по кодексам.

Преподаватель в окне посмотрел на часы и, несколько раз энергично кивнув, принялся собирать свой портфель. Студенты покидали аудиторию, и вскоре самые прыткие выскочили во внутренний двор, рассыпая вокруг себя смех юности.

Девушка в платье и кедах и парень с руками такими тонкими, как смартфон последнего поколения, двинулись к скамейке, на которой присел в надежде остаться незамеченным Эдем. Он собрался было повернуться к ним спиной, но потом передумал — возможно, студентам, которые увидят президента, удастся отвлечь его от тяжелых мыслей. Однако вышло иначе. Молодежь погрузилась в телефоны и переговаривалась друг с другом, не отрывая глаз от экрана. Отвлечь их внимание могло только событие, достойное того, чтобы попасть в соцсети…

«Вы не первый, кто критикует меня сегодня за отставку Ридчука, — сказал Эдем Мостовому, презирая себя за то, что ему все же приходится вынимать эту карту. — Я понимаю. Для многих он — искренний компанейский человек, специалист, заслуживший право руководить министерством. Для вас он — собрат, который однажды спас вам жизнь. За что снимать его с должности? А вот за что».

И он включил Мостовое видео, где его боевой товарищ, обсуждая госконтракт на обновление парка машин для министерства, пытался увеличить свою долю в коррупционной схеме.

Взволнованный Мостовой вцепился рукой в телефон, словно боялся, что президент отнимет его в решающий момент. Эдем начал расколачивать сахар в кофе, где его не было. Он не хотел видеть реакции прокурора.

«Вы забыли, что вы — не машина, а человек, — сказал Эдем, не поднимая взгляда, когда ролик закончился. — А человек иногда вынужден идти на компромиссы, потому что это правильно. По закону я должен передать дело о Ридчуке вам. Но разве это было бы по-человечески? Не думаю. Поэтому я решил, что увольнения достаточно, можно обойтись без уголовного преследования. Иногда нужно идти на компромисс даже с собой».

Телефон ударил по столу. Эдем решил, что Мостовой изучает его мимику и размышляет, можно ли считать слова президента шантажом. Однако, подняв взгляд, он обнаружил, что прокурор уставился в выбеленную стену, и только в линии его губ затаился жгучий холод. Этот холод превратил кофе в лед, раскрасил окна ледяным узором и залез под кожу тысячей колючих снежинок.

Ну что ж, тогда скажу как человек, а не как машина. Мне не нравитесь вы как президент, — заявил Леонид Мостовой, — и не нравится Гарда, который дергает вас за ниточки. Прежде всего потому, что вы любите компромиссы с собой. Вы как гриппом заражаете убеждением, что нужно идти на сделку со своей совестью. Боже мой, и все знают эту историю, когда глава вашей администрации не поехал к умирающей дочери, потому что у него была важная деловая встреча. Разве можно пойти на сделку более страшную, чем эта? Вы как черная дыра, способная затянуть звезду. И Ридчуку не повезло — он оказался слишком близко к этой черной дыре. А теперь мне не повезло»…

Эдем тяжело поднялся со скамейки и направился к выходу со двора. У него было слишком много дел и слишком мало времени на их решение. Если и погружаться в воспоминания, то только по дороге в Администрацию.

Но студенты все же заметили его. Сначала президента оцепило растерянное перешептывание, затем заработали фотоаппараты на телефонах. Наконец, самая смелая студентка воскликнула вслед Эдему, который прихрамывая уходил:

— Вы будете читать нам лекцию, господин президент?

И, как по сигналу, отдельные студенты из разрозненных подвижных элементов начали сбиваться в толпу.

Эдем не останавливался, зная, что стоит ему помедлить шаг — и тогда он еще не скоро выкарабкается из кольца девушек и парней, которые не захотят отпускать его без селфи. Он обернулся, дойдя до проходной.

Два десятка обращенных к нему лиц —