Хрустальный шар - Станислав Лем

В тот день, когда разбили гипсовый сапог, в который была одета нога Коллума от бедра до щиколотки, Раутон положил в филиал Федерального банка двадцать семь тысяч долларов. А на следующий день открыл в Нью-Йорке бюро Треста.

Через четыре дня, когда Коллум-младший принимал сидячую ванну, репортер переслал в банк следующие шестьдесят пять тысяч, причем текущие расходы покрывала уже фирма. Через неделю Коллум должен был покинуть больницу, но главный врач (по наущению снаружи) обнаружил в его ноге незначительную атрофию мышц, поэтому прописал пациенту комплекс массажных процедур и электризацию. Когда ему проводили пятую процедуру, счет Раутона составлял сто восемьдесят восемь тысяч долларов. К девятой процедуре счет увеличился до трехсот тридцати одной тысячи долларов. Когда не очень молодой человек принимал последнюю электризацию, Раутон открыл еще два филиала, в Лос-Анджелесе и Чикаго. Счет в банке уменьшился на сорок тысяч. Это было вызвано расходами на услуги типографии и закупку бумаги. Трест начал издавать собственную газету с разделом коротких новостей, но большую часть ее полос занимали ответы клиентам, советы и указания, как можно воспользоваться услугами фирмы. Два частных сыскных бюро работали на репортера, контролируя каждый шаг старого Гиннса и его зятя. Наблюдали также и за дочерью миллионера, хотя Том и просил друга, чтобы этого не делали. Срок женитьбы еще не был официально назначен. Двадцать второго сентября Трайсен вечером пришел в центр, который размещался в старом жилище Раутона.

Репортер просматривал банковские бумаги.

– У нас около полумиллиона наличными, сто тысяч в бумагах, и столько же нам еще должны.

– Он был у нее сегодня.

– Слушай, Том, дружище, – медленно сказал репортер, отодвигая от себя бумаги. – У меня есть для тебя предложение. Если согласишься, уверяю тебя, ты станешь миллионером и победишь. Но выслушай меня молча, а потом скажешь свое решение. Хорошо?

– Согласен.

– Младший Коллум исчезнет. Потом он появится целый и невредимый, но у тебя уже будут миллионы.

– Гангстеры?

Репортер не шевельнулся.

– Это плохое слово, но это так.

– Я не могу согласиться.

– Ты говорил во время нашего первого разговора, что согласился бы на все.

– Наверное, ты неправильно меня понял. На все, если речь идет обо мне, но не о судьбе другого человека.

– Ничего бы с ним не случилось…

– Нет-нет. Ты должен меня понять. Ты ужасно добрый, кроме того, тебе это нравится, не тряси головой, ты любишь именно такой образ жизни. Но вспомни, что я говорил о ней. И ей – о себе. Может быть, я представил себя лучше, чем есть. Тем более я должен… Нет-нет… Не будем говорить об этом больше, хорошо?

– Ты рисуешь?

Трайсен не ответил. Репортер внимательно присмотрелся к нему. Лицо художника было, как всегда, напряжено и словно терялось среди высоких полок, заставленных папками и книгами. Взгляд у него был ясный, но какой-то стариковский.

– Ну хорошо. – Раутон посмотрел на часы. – Мне пора идти.

– Играем дальше?

– Буду поднимать ставки, – сказал репортер и улыбнулся.