Амлет, сын Улава - Адель Гельт

Как уже можно было догадаться, наиболее ярко и понятно дух являет себя именно в ночь накануне дня совершенных лет: подобное предстояло и мне.

В сарай меня провожали все взрослые мужчины, случившиеся в округе. Живем мы не на каком-нибудь ветхом хуторе, а в настоящем городе со стенами, поэтому и мужчин оказалось неожиданно много. Жены с ними и нами не пошли: им предстояло накрывать столы.

В ночь накануне дня совершенных лет положено праздновать, с обильным угощением, возлияниями и долгими хвастливыми песнями: так все злокозненные сущности отвлекутся от будущего мужчины и попробуют насесть на пирующих, взрослым же людям, что могучим бондам, что вольным викингам, что речистым скальдам, глупые духи нипочем, особенно после пятой братины хмельного меда.

У дверей сарая мне выпоили малый ковш совсем уже соленой воды, подперли поленом закрытую за мной дверь, немного пошумели и ушли в длинный дом: пора было бражничать.

Уснул я, против ожидания, в три удара сердца — стоило коснуться мягкого сена плечом и головой.

Никогда ранее не видал я такого странного места. Будто бы иду по неширокой улице — и ее замостили серыми камнями, очень ровными и полностью похожими, и это глупо. Как известно каждому, узкий переулок, больше похожий на тропинку, и деревянными плахами укрывают редко, не то, чтобы мостить, а еще и так, чтобы вытесать такое количество совсем одинаковых камней… Кроме того, что-то мне подсказывало, что камень уложен совсем недавно, и что укладку эту проводят очень часто: раз в полный годовой оборот, а то и чаще.

Строения тоже смотрелись чудно. Были это будто и не дома вовсе, а клетки для диких зверей или опасных сумасшедших: берсерков или еще кого похуже. Толстыми прутьями, кованными с невиданным мастерством – все они оказались гладкие, выглядели круглыми на разрез и были такими же между собой одинаковыми, как и камни глупой мостовой — были забраны широкие проемы в стенах, выложенных из дорогого красного кирпича. Это было бы, наверное, правильно: дикий зверь или сумасшедший человек требуют постоянного присмотра, однако, внутри зарешеченного дома все было устроено несуразно. Кто-то посадил деревья и кусты, выкопал канавы и ямы, да поместил много еще всякого, делающего нужный присмотр сложным или почти невозможным.

Был белый день: правда, пасмурный, но дождь не шел. Идти мне пришлось долго — я знал откуда-то, что цель моя – в самом конце долгой улицы, не имеющей переулков, и состоящей из всего одинакового, мелкого и крупного.

Животные появились как-то вдруг, зримо, громко и запашисто.

Первым оказался бурый медведь — такие живут на больших островах, поросших лесом, или и вовсе на материке. Медведь сидел, выставив перед собой задние лапы (почти так, как человек), и смотрел на меня молча и со значением, плохо понятным на почти ничего не выражающей морде.

Прямо напротив бурого медведя оказался белый: беспокойный, бросающийся с громким ревом от стены к стене и явно намеренный меня немедленно сожрать, не окажись между нами решетки.

Еще были — каждый зверь в отдельной большой клетке — привычные лисы, волки и росомахи, зверь каркодил, не имеющий шерсти, но заросший толстой кожей, зверь олифант, но не такой, как на картинке в большой Книге старого Гунда, а совершенно мохнатый. Потом были твари и вовсе несуразные, видимо, волшебные: рыбы с ногами, змеи с тремя головами, очень большая каракатица, плавающая в глубокой яме с водой, огромные и небывало яркие птицы, повторявшие мое имя…

Я вдруг понял, что все это не звери, а духи. Духи, каждый из которых желал бы стать тем, кого я и ждал этой ночью – моим покровителем. В этом смысле та же каракатица или морской конь могли бы оказаться отличным подспорьем в походах, большой белый волк наделил бы нюхом и умением замечательно петь, медведь подарил бы силу и память… Однако, ноги и благоповеление асов несли меня мимо каждого из претендующих, да и не выйти им нипочем было из клеток, искусно выкованных то ли подземными карлами, то ли и вовсе древними искусниками — ванами.

Ни один поход не длится бесконечно — пришел конец и этому, занявшему, по моему пониманию, несколько часов, почти всю ночь.

Улица вдруг сделала резкий поворот: хотя я и был готов поклясться именем своего отца, что не ступал в сторону или за угол, но оказался я именно за этим поворотом, и там меня, конечно, уже ждали.

Дух оказался похож на человека. Время встало, потеряв «было» и «будет», оставив ненадолго только «здесь и сейчас».

Он восседает в чудном, будто обтянутом серой кожей, кресле, очень удобном на вид. Ему лет тридцать: замечательный возраст, когда мужчина еще не стар и не немощен, но уже умен, опытен и успел завести нужные знакомства.

Одет он добротно и даже дорого, но по-домашнему: в синие штаны, будто сшитые из тонкого линялого паруса, и клетчатую рубаху богатого красного цвета. Одна нога мужчины обута в тонкой работы башмак, будто из кожи, а будто и нет, вторая — боса.

Волос его черен, и стрижен почти коротко: не так, как мы стрижем трэлей, но видно, что шлема он не носит.

Дальше, как и положено образу духа, идет несуразица: при мужчине нет никакого оружия, будто он взаправду трэль, и он вовсе бос лицом, как жрец народа франков. Видно даже, что борода и усы у него не просто не растут, а тщательно выскребаются не реже раза в день. Еще у него очень крупные зубы, и один клык даже выступает за губу, глаза раскосые, а тон кожи лица — светлый, но оттенков бурого и зеленого, причем одновременно.

Рассматривать человека без единого слова невежливо — разве что, собираешься его немедленно убить, или, скажем, приобрести на невольничьем рынке. Я собрался поздороваться, и время немедленно вернулось к нормальному своему ходу.

- О, надо же, а я думал — врут все долгогривые! - дух мужчины привстал в своем кресле и всмотрелся в меня довольно внимательно. - Привет, Анубис! Спасибо, что поторопился, а то я тут уже успел заскучать.

- Имя мне Амлет, о не знающий вежества! - если мне что-то и было известно о духах и мире духов, так это то, что покровителя следовало немедленно поставить на положенное тому место и обозначить свое главенство: иначе могло случиться всякое. Свое же имя я назвал без страха и содрогания — все равно оно было детским и