Хроноагент - Александр Калачев

Еще успешней были мои опыты с продуктами питания.

Как-то Лена посетовала, что ей надоел кофе, которым я ее угощал, заказывая его по линии доставки. Понукаемый ложно понятым рыцарским чувством, я смело иду к синтезатору и с такой же отвагой, как и сапоги, “творю” две чашки кофе.

Он действительно оказался черным, но с запахом хороших чернил и вкусом рыбьего жира. Лена первая взяла в руки мое “творение”, понюхала, лизнула, удовлетворенно хмыкнула и уселась в кресло, всем своим видом показывая, как она сейчас будет наслаждаться божественным напитком. Я поспешил последовать ее примеру и даже сделал приличный глоток. Лена потом призналась, что она никак не ожидала такого эффективного результата своей шутки.

В другой раз Лена принесла полбутылки водки: украла у Магистра. Я размечтался о соответствующей закуске. “За чем же дело стало?” — спросила Лена, указывая на синтезатор.

Памятуя об “удачном” эксперименте с кофе, я решаю воздержаться от опытов с красной рыбой и тому подобными деликатесами. “Творю” обыкновенный соленый огурец! Но воображение играет со мною злую шутку. Синтезатор — агрегат очень чуткий. Весь принцип его действия основан на том, что он улавливает биотоки оператора, которые генерируются его воображением, и формирует объект, руководствуясь малейшими нюансами этого воображения. Короче, из камеры я вынимаю зеленый, покрытый пупырышками огурчик с запахом селедки и вкусом соленых рыжиков.

Мне бы здесь и остановиться. Но, подогреваемый насмешливым взглядом своей подруги, я иду дальше. Хорошо, раз не получился огурец, сделаем соленые рыжики! Вот здесь мое воображение, разыгравшись, выходит из-под контроля… Рыжики получились рыжими, как лисий хвост. Правда, этим сходство и ограничилось. По форме они напоминали пельмени. Вкус мы не распробовали, сильно мешал запах, который, как и цвет, имел своим первоисточником все ту же обладательницу пышного рыжего хвоста.

Но самым впечатляющим для меня был опыт с пельменями. Я проделал его в глубокой тайне: один на один с синтезатором. Я долго сосредоточивался, вспоминал, как мама готовила фарш… Мама моя умела все, особенно хорошо она пекла пироги и варила варенье, лучше всего получалось клубничное…

Пельмени получились как пельмени, чуть побольше размером, чем следовало, но пахло от них, как от настоящих пельменей. Я пожалел даже, что сделал только пять штук. Быстренько сдобрил их майонезом, посыпал перчиком, затем, расхрабрившись, сотворил еще и кружку пива. Пены было больше чем достаточно, зато запаха пивного не хватало. И на вкус оно оказалось остывшим чаем, заваренным третий раз на одной заварке. Страшная мысль посетила меня, и я осторожно попробовал пельмень.

Пельмень был как пельмень. Только фарш по консистенции немного напоминал хорошо проваренную вату пополам с мокрой газетой. Зато вкус был изумительный: свежесваренного клубничного варенья! Я уже привстал, чтобы выбросить свое “творение” в утилизатор. Но в этот момент принесло Лену. Под ее внимательным взглядом я мужественно, не моргнув глазом, с аппетитом съел ватно-бумажное клубничное варенье, с майонезом и перцем, и запил все это холодным спитым чаем.

Когда я все прикончил, Лена спросила: “А меня почему не угостил?” Пришлось во всем честно признаться. Отхохотавшись, Лена сказала: “Я сразу это поняла, по тому, с каким аппетитом ты это поглощал. У меня даже слюнки текли. Если бы это действительно был кулинарный шедевр, ты бы непременно похвастался!”

Правда, с другой техникой дело обстояло успешнее. У меня даже прорезался талант в области создания голограмм. На движущиеся у меня, разумеется, опыта еще не хватило, но зато я создал трехслойную.

Естественно, на всех трех слоях я увековечил свою подругу в тех видах, в каких она запомнилась мне в первые сутки моей монастырской жизни. На первом слое Лена сидела за компьютером в зоне переброса и, обернувшись вполоборота, смотрела на меня. Такой я увидел ее в первый раз.

На втором слое она стоит передо мною в тот момент, когда признавалась мне в любви.

Третий слой был самым эротичным и самым, на мой взгляд, непристойным. Я изобразил ее спящую на моем диване после первой ночи любви, такую, какая она тогда была: в одних босоножках. Лена же находила эту голограмму самой удачной: “Здесь я получилась лучше всего. Те голограммы писало изумление, а эту — любовь”.