Последний танцор - Дэниел Моран

Мара смущенно пожал плечами. Мальчишка был прав. Немного подумав, старый Страж повернулся к Двану, увлеченно занятому угощением полоской бабата Защитника Элсу.

— А ты что думаешь по этому поводу, Дван? — спросил он.

Дван, считавшийся, несмотря на молодость, самым набожным из Защитников и признанным авторитетом в религиозных вопросах, предпочел уклониться от прямого ответа:

— Не мне гадать, какова будет воля Старейшин.

Дебаты, захватившие почти всех присутствующих, продолжались до утра, а Барест и Мара, первыми начавшие спор, вскоре оказались в роли сторонних наблюдателей. Мнения, как и следовало ожидать, разделились, но большинство все же склонялось к тому, что еще не родившегося младенца следует предать смерти.

Наутро Хранительница Сэлия, неизвестно как прознавшая о ночной дискуссии, вызвала к себе Стража Мару и повелела ему довести до сведения подчиненных, что применять насилие в отношении колонистов и их детей запрещается, за исключением тех случаев, когда это предусмотрено Уставом.

Госпожа Сэлия имела формальное право отдать такой приказ; в табели о рангах Хранительница и Страж делили одну и ту же позицию, только первая в духовной иерархии, а второй — в военной. С другой стороны, в условиях дикой и неосвоенной планеты статус военного руководителя автоматически возрастал, так что Мара мог и проигнорировать Ее требование. Но он был знаком с Сэлией очень давно, знал, что Она разделяет его неприязнь к владыкам Анеда и проводимой ими политике, и уважал за это. Поэтому он просто наклонил голову и сказал:

— Как будет угодно моей госпоже.

После смерти новорожденного споры сами собой прекратились. Но не забылись.

Более всего досаждал Двану солнечный свет, но гравитация и атмосфера немногим ему уступали. Сила тяжести на поверхности планеты Изгнания была процентов на тридцать меньше, чем дома: Возвращаясь каждый вечер на борт звездолета, где Грависфера по прежнему генерировала привычные условия родного Мира, он еще на подходе к трапу начинал ощущать ожидающую его ночью повышенную нагрузку. К началу второй зимы его раздражение этими ежедневными перепадами достигло пика и превратилось чуть ли не в навязчивую идею. Организм Двана, как и других Защитников, реагировал по-своему, отзываясь на подобное издевательство ломотой в суставах, болью в мышцах, одышкой и учащенным сердцебиением после обязательных вечерних тренировок на Арене звездолета.

Очень долго пришлось ему привыкать и к местному воздуху. То слишком горячий, то слишком холодный, особенно зимой и осенью, напоенный экзотическими ароматами и незнакомыми запахами, вызывающими у многих Защитников неожиданные приступы кашля и чихания. Пониженная, по сравнению с родной, плотность атмосферы также не способствовала хорошему настроению: к концу дня в легких начинало покалывать от непривычных усилий по перекачке слишком большого объема разреженного и бедного кислородом воздуха.

В то же время, возвращаясь на корабль, он не раз испытывал странное чувство, будто не домой пришел, а попал в какой-то чужой мир, где и воздух слишком плотен и сух, и света не хватает, и гравитация гнетет и давит на плечи повышенной тяжестью.

В такие моменты куда легче верилось, что колыбелью человечества был не его родной Мир, а эта необузданная, враждебная и непонятная планета.

К своему собственному удивлению — и это было единственным светлым пятном на фоне сплошных разочарований, — Дван обнаружил, что исполнение повседневных обязанностей не только не угнетает его, а, наоборот, с каждым днем доставляет все больше удовольствия.

Построенный колонистами поселок, который они упорно продолжали называть городом, был невелик, но казался гораздо больше из-за занимаемой площади. Свободного места хватало, и его не жалели. Городским планированием здесь и не пахло, но все шесть разбросанных вдоль опушки леса кварталов — если только можно назвать кварталом беспорядочное скопление разномастных строений — создавали ощущение своеобразной целостности. Все дома, естественно, были деревянными и строились из подручного материала, благо деревья в близлежащем лесу имели твердую и прочную древесину, легко поддающуюся механической обработке. Местные деревья, кстати, оказались едва ли не единственной привычной изгнанникам формой растительности. Здесь они были выше, толще, с более густыми и раскидистыми кронами, и все же в них легко угадывались знакомые с детства породы. Лес давал бревна и доски для строительства и дрова для очагов и отопления; только благодаря лесу колонистам удалось сравнительно благополучно вот уже дважды перезимовать в этих суровых климатических условиях.

Во время второй зимовки, когда умерло около шестидесяти человек, до Двана дошли слухи, что кое-кто из ссыльных ловит мелких травоядных, в изобилии водившихся вокруг поселения и совсем не боявшихся людей, и питается их плотью. Слух показался ему настолько диким и неправдоподобным, что он не поверил и в дальнейшем, когда речь заходила о том же, либо обрывал собеседника, либо уходил, не желая даже слушать подобный бред. Большинство изгнанников были самого низкого происхождения, и многие из них без зазрения прибегали к любым ухищрениям, лишь бы заслужить благосклонность Защитника. Лгали они беззастенчиво, но порой столь неуклюже, что становилось просто смешно. На них и разозлиться-то по-настоящему не получалось. Да и как злиться на тех, кому ежедневно, ежечасно спасаешь жизнь, руководствуясь при этом не служебными инструкциями, а собственной совестью и чувством Долга? Многие Защитники, Дван в первую очередь, добровольно и бескорыстно весной и летом работали в поле бок о бок с колонистами. Вместе пахали, вместе сеяли, вместе боролись с сорняками, вместе снимали урожай. Осенью помогали в строительстве новых домов, а зимой, в самые холодные и голодные месяцы, тайком подкармливали самых слабых и нуждающихся из собственных небогатых пайков.

Раньше Дван как-то не задумывался над выражением «забот полон рот». Теперь осознал. На собственном опыте.

Задача превращения колонии в самообеспечиваемый организм оказалась поистине титанической. С водой особых проблем пока не возникало. Да и какие проблемы могут быть с водой на планете, где она в буквальном смысле чуть ли не ежедневно падает с неба? А вот с провизией трудности начались едва ли не с самых первых дней. Привезенные с собой семена и саженцы злаковых и других культурных растений прорастали с трудом и развивались вяло, в то время как местные сорняки и другие дикорастущие с легкостью обгоняли посевы в росте и заглушали, если вовремя не принять меры.

Смена сезонов здесь отличалась резкостью вследствие большего угла наклона планетарной оси. Перепад зимних и летних средних температур был настолько велик, что в разгар холодного сезона с неба вместо воды начинали падать причудливой формы ледяные кристаллики, устилавшие поверхность планеты пушистым белым ковром. Все это означало, что начинать сев следовало весной, а снимать урожай в конце лета. А, главное, рассчитывать можно всего на один урожай в год, и если вдруг случится недород, катастрофа неминуема. Что и произошло в первый год после высадки, когда от голода погибло свыше трехсот человек.