...Когда рассеялся лирический туман - Игорь Александрович Дедков

Вот и в «Апологии» смотрим глазами Иннокентия Мальгинова, разбираемся во всех тонкостях его чувств, плутаем в лабиринтах его сложной души... Основное по­вествование опять почему-то от второго лица, знакомая интонация («час назад ты принял ванну, надел чистое белье...»; «не вытирался, а промокал тело, поверху при­жимая умелую ладонь к груди, плечам, упругому жи­воту, ляжкам...»). И невозможно — скучно ведь, мочи нет! — увидеть того же Мальгинова и всю жизнь глазами Фаины, этой печальной и почти бессловесной жертвы мальгиновских страстей.

Природа зрения Мальгинова та же, что у Рябова. «Ты в чешских туфлях на могучих платформах, но одна нога все равно промокла». Чуть меньше стало иронии, само­обожание — на прежнем уровне, и вдосталь жалости к себе. И авторского расчета на наше естественное со­чувствие к столь искреннему и откровенному человеку.

Вот он, Иннокентий Мальгинов, курортный фотограф, зарывший в пляжный песок свой талант полиглота, стоит на пустынном морском берегу, и мы впервые видим его со стороны, глазами автора: «У человека усталое, с по­тяжелевшими щеками лицо, а массивная оправа очков не скрывает болезненных теней под глазами».

Усталое лицо, болезненные тени — следы глубоких переживаний, открытых нам автором сполна...

Горькая чаша судьбы испита. Кое-что из детских лет героя (война, оккупация) и верно горчит, и способно му­чить память. Но как мелка, однако, эта чаша!

Из первых лет самостоятельности, учительства в про­винции что вспоминает Мальгинов как одно из ярчай­ших и тягчайших перенесенных им жизненных испыта­ний?

Вспоминает покосившееся «дощатое сооружение» во дворе, продуваемое всеми ветрами и сквозняками, и та­мошние свои, можно сказать, «интимные» ощущения. И автор не жалеет «художественных средств», чтобы ошеломить нас неотразимой «правдой жизни»!

Цитировать это неприлично.

Некоторые отсталые философы считали, что наряду с разумом стыд отличает человека от животного.

Л. Толстой говорил о «чувстве эстетического стыда».

Если бы это чувство было развито, произошла бы большая экономия «художественных средств» и просто слов. А некоторые литературные герои-говоруны поуме­рили бы свою откровенность, а может быть, и вообще не появились на сцене, навсегда оставшись за кулисами искусства.

Поистнне упоителен «аромат подробностей»... Суще­ствует ли что-нибудь в мире привлекательнее подробно­стей? Пикантных, очаровательных, ошеломляющих! «Стыд», «чувство эстетического стыда» — экое хан­жество! Этот раскаявшийся грешник Толстой, чопорный XIX век, тургеневские слабонервные либералы... Наш Мальгинов уже не уйдет за кулисы, он реальный совре­менник из наиреальнейшей современности, он жалуется на «пошлость» и «бездуховность», он ищет лучшей доли, он щедр и неудержим в словах, и автору нравится эта неудержимость, и автор не думает ставить ей преград...

Любовь к Фаине — самая сильная и самая подлин­ная страсть в Мальгинове. Автор утверждает это серь­езно и твердо. Ну, струсил немного герой, а вы бы не струсили на его месте? Ну, хотел все уладить, чтобы шито-крыто, чтобы все шло как шло, как вчера, так и завтра, а вы бы не хотели? Что бы там ни было, мелкий он по-вашему или крупный, одаренный человек, он же любил ее! Вот в чем дело!

Любил. И эта любовь такова: «У нее была прекрас­ная грудь — грудь, которая составила бы честь восемна­дцатилетней девушке»; «На груди кожа была особенно тонкой и гладкой. Ты медленно водил по ней пальцем, касался языком пупырчатого соска»; «Чутким пальцем ведешь по тонкой, изумительной белизны коже с голубыми прожилками, подкрадываешься к коричневому соску, который пугливо съеживается, темнеет, пупырыш­ки проступают на нем»; «Узкая и гибкая, умеренно обна­женная, с родинкой чуть выше линии выреза...»; «Салат­ное платье ровно и тонко облегает узкую спину... Сзади светлеет аккуратный вырез, проходящий чуть ниже не­большой родинки».

Что любовь «отрицательно-положительного» Мальгинова, что любовь «положительно-отрицательного» Рябова — «художественные средства» те же. Герои явно не стесняются, есть ли для них что-нибудь такое, что не выговоришь? Женское тело описывается с дотошностью естествоиспытателя, с лупой в руках исследующего свой предмет...

Автор чувствует себя молодцом, оттого что его герои свободны от всяких условностей... О «пупырышках» любимой готовы растрезвонить всему свету... Какая-то удивительная тяга к публичности, к коллективному раз­глядыванию и смакованию... Чем-нибудь другим поде­литься не хочется, а этим непременно и поскорее...

(Кстати, Р. Киреев, видимо, впервые в мировой лите­ратуре изобразил пылкую любовь в зубоврачебном кресле. Будущая жена Мальгинова была зубным врачом... Жаль, что не принято патентовать «художественные от­крытия» этого рода. Состязательность в этой увлекатель­ной области нарастает, и нельзя, чтобы чей-то авторский приоритет был ущемлен. Если, например, в «Ягодных местах» Е. Евтушенко изображена любовь в детской пе­сочнице с совком под спиной, то все последующие описа­ния аналогичных случаев, даже самые высокохудоже­ственные, должны быть осознаны критикой как вторич­ные.)

В мальгиновских страстях, кажется, есть все, — ка­кова зоркость! а вкус? — но один недостаток: нет ничего похожего на истинную любовь к другому человеку. В живописаниях страстей нет места для живого чувства, для жизни души и духа.

«Как идет ей, оказывается, салатный цвет!» — послед­нее воспоминание героя о Фаине.

История Мальгинова и Фаины прекрасно умещается в несколько строк из стихотворения Ю. Кузнецова «Муж­чина и женщина»: «Не плачь!» Покорилась тебе. Вы стояли: // Ты гладил, она до конца // Прижалась к ру­кам, что так нежно стирали... // О, если бы слезы с лица! // Ты выдержал верно упорный характер, // Всю стер — только платья висят...»

В «Победителе» и «Апологии» много платья: с выре­зом и без выреза. Как в шкафу. Душа женщины, ее вну­тренний мир, индивидуальность отсутствуют. Женщи­ны — проходные персонажи в мужских драмах. Душа Фаины исчезает прежде, чем совершается это непред­умышленное убийство каким-то неудачным лекарством. Мир Фаины, ее судьба, ее оценка жизни и людей ни ге­рою, ни автору не интересны.

Не «перечеркиваю» ничьих романов и повестей; о раз­нообразных их достоинствах сказано немало: и критика­ми, и авторами друг о друге. Но если кто-то позволяет себе писать «как вздумается», то почему отказывать себе в праве писать всего-навсего, как думаешь и веришь?

Есть еще одна особенность в изображении женщин — тех самых нелюбимых жен, которыми перенаселена эта проза. Если мужья почти все, как на подбор, кандидаты, доктора, журналисты, писатели, начальники, да и вооб­ще хоть бы кто — все равно остроумцы, мыслители, та­ланты, предприимчивые, неуспокоенные натуры, ищущие «отдушины», чтобы дышать свободно и глубоко, то же­ны — малоопределенные существа, в чье положение входить явно не стоит: мелки, скучны, вздорны, без запросов, а если