Великий страх: Истерия и хаос Французской революции - Жорж Лефевр

Это другой вопрос. Как бы то ни было, торговля зерном в те времена неизбежно вызывала подозрения и разжигала недовольство. Каждый день по всем дорогам медленно двигались тяжелые повозки, груженные зерном и мукой: крестьяне везли продукты на рынок, хлеботорговцы переезжали с одного рынка на другой, мельники искали сырье или доставляли муку клиентам, пекари пополняли запасы, в длинных караванах через всю страну следовали обозы с товарами, закупленными по распоряжениям королевского двора, провинциальных и городских властей. Как можно было умирать с голоду, когда столько зерна находилось в пути? Дело в том, что его изымали из потребления: либо накапливали в амбарах, создавая искусственный дефицит, либо вывозили за границу, чтобы затем ввезти обратно и получить правительственные надбавки. Можно ли было устоять перед соблазном захватить эти обозы, которые вызывающе проезжали перед глазами голодных людей? Единственным способом успокоить народ был строгий регламент продажи зерна. Уже в ноябре 1788 года Неккер восстановил обязательство продавать зерно исключительно на рынке, а в апреле 1789 года законодательно закрепил его учет и изъятие. Однако если в Артуа и некоторых округах, например в Суассоне и Шалоне, интенданты запретили вывоз зерна за пределы своей территории, то большинство администраторов, стараясь не навредить сельскому хозяйству, неохотно применяли предоставленные им полномочия – они предпочитали, чтобы города сами закупали зерно и продавали его по сниженной цене. Подобно Неккеру, они пытались выиграть время, не слишком ограничивая свободу торговли. В итоге избежать беспорядков не удалось.

Разумеется, в наибольшей опасности находились города. В марте и апреле 1789 года по всему королевству беспрестанно вспыхивали бунты. Полной статистики этих беспорядков, которая могла бы дать ценные историко-географические сведения, не существует, но можно привести некоторые данные по будущему департаменту Нор – не самому бедствовавшему региону страны: бунт в Камбре 13 марта, в Ондскоте 22 марта, в Азбруке и Валансьене 30 марта, в Берге 6 апреля, в Дюнкерке 11 апреля, в Лилле 29 апреля, в Дуэ 30 апреля, снова в Камбре 6 и 7 мая, в Валансьене, Армантьере, Азбруке, Эстере в течение мая, в Дюнкерке 6 и 20 июня, в Армантьере к середине месяца, в Валансьене 30 июня. Некоторые из этих восстаний стали особенно известными, как, например, бунт в Орлеане 24–25 апреля или – в первую очередь – события в предместье Сен-Антуан 27 и 28 числа того же месяца. В подобных случаях обычно задерживали нескольких случайных человек из толпы и вешали их или отправляли на галеры без особых формальностей, чтобы отбить у всех остальных охоту к протестам. Так поступили в Париже, Сете, Камбре и Баньоле. Наконец, 24 мая король своим указом поручил подавлять беспорядки превотальным судам[18]. К концу мая и в июне наступило временное затишье, так как все ждали некоторого облегчения от Генеральных штатов. Потом, в июле, волнения вспыхнули с новой силой: так было 12 и 13 июля в Руане, 13 июля в Сансе, 13 и 14 июля, а также в ночь с 15 на 16 июля в Амьене. Разрозненные военные подразделения и отряды конной жандармерии метались от одного рынка к другому, но часто прибывали слишком поздно или оказывались не в состоянии справиться с беспорядками. Бывало и так, что силы правопорядка фактически переходили на сторону бунтовщиков: солдаты разделяли недовольство толпы, и эта служба изматывала их. 2 апреля интендант Алансона писал, что «конные жандармы рассуждают не лучше простолюдинов» и «те, кому хотелось бы меньше платить за хлеб, вряд ли будут делать все, чтобы предотвратить протесты». В Беллеме вахмистр даже «подогревал народный пыл своими речами». «Я не могу скрывать, – заявлял 16 июля военный комендант Пикардии г-н де Соммьевр, – что войска проявили мало воли и твердости».

Вопреки распространенному мнению, деревни бунтовали едва ли меньше городов. По всей видимости, крупные фермеры и зажиточные земледельцы ценили свободу торговли и хотели продавать свою продукцию по высокой цене. Но подавляющее большинство крестьян разделяло взгляды недовольных горожан. Мелкие землевладельцы и фермеры столкнулись с нехваткой зерна одними из первых, а наемные сельскохозяйственные рабочие были в еще более тяжелом положении по сравнению с городскими рабочими: сельская администрация не хотела или не могла помогать им, так как фермеры отказывались продавать ей зерно под предлогом, что они были обязаны отвозить его на рынок ближайшего города, а городские власти прилагали всевозможные усилия, чтобы не пропускать на этот рынок чужаков. Поэтому оставался единственный выход – задерживать проезжающие повозки с зерном или мукой и отбирать мешки, за которые платили меньше или даже не платили вовсе. Здесь власти оказались практически бессильны: охраняли только крупные обозы, но и это тоже не всегда спасало их от разграбления. Как писал после одного из таких бунтов в конце сентября выборный глава Авуаза недалеко от Ла-Флеша, «даже за 100 луидоров невозможно найти в округе на расстоянии в пол-лье кого-нибудь, кто бы согласился привезти сюда телегу с зерном. Толпа настолько возбуждена, что готова убить за один буасо[19]. Всем добропорядочным людям страшно выходить из дома по вечерам».

Следует отметить, что рынок создавал между городом и деревней прочную связь, которую ничто не могло разрушить. Несмотря на предоставленное в 1787 году право продавать продукцию прямо из дома и еще до того, как Неккер отменил этот закон, фермеры, продолжая обслуживать приезжавших к ним торговцев, по-прежнему возили зерно на рынок – то ли из страха, то ли по привычке. Рынок был необходим городу для того, чтобы обеспечивать продовольствием горожан, но, может быть, еще больше потому, что город зависел от торговли и денег, которые тратили приезжавшие на рынок покупатели. Что касается крестьян, то и в их жизни рынок играл не менее важную роль – он был их главным развлечением. Известный английский путешественник и писатель Артур Юнг насмехался над крестьянином, который проделывал длинный путь в несколько лье, чтобы продать пару кур, и возмущался, что тот напрасно терял время и деньги. Но он не учитывал психологический фактор. Рынок имел огромное значение для всех потребителей: здесь они покупали зерно на неделю или на месяц, привозили его на помол, а затем выпекали хлеб сами или отдавали тесто пекарям. Только в некоторых крупных городах, прежде всего в Париже, жители привыкли ежедневно покупать у пекарей готовый хлеб – все остальные, за исключением самых бедных, запасались им заранее. Поэтому на рынки приезжали и сельские наемные рабочие. Когда начинались беспорядки, они оказывались в первых рядах, а если их пытались изолировать, они привлекали к себе внимание. Затем, воодушевленные, они возвращались к себе в деревню и рассказывали о своих подвигах, тем самым сея мятежные настроения среди других бедняков и страх среди крестьян побогаче. Фермеры Ла-Шапель-Бенувиля обратились с просьбой в судебный трибунал Арка: «Было бы крайне целесообразно положить конец слухам, волнениям и бунтам черни на рынках и в торговых рядах, где земледельцы подвергаются оскорблениям