Идущие стороной - Лев Самойлович Самойлов

и но на задворках, а среди нас, живут люди, которым по возрасту строить, созидать, готовиться войти в коммунизм... Чем живут эти люди, в чем черпают радость?.. В вине, в грязных делишках, в лжекрасивой жизни, с ее холодным бенгальским огнем, но не безвредным огнем и не безопасными искрами, а растлевающим души, выжигающим совесть... Нет, это надо лечить. Лечить принудительно и, зачастую, хирургическим способом...»

***

Богатырский организм Рудина брал свое. Парень поправлялся «всем чертям на зло», как он сам, смеясь, сказал Андрею Андреевичу, вновь посетившему его в больнице. Однако вместе с уверенностью в том, что он «выкарабкался», к Рудину постепенно возвращалась его прежняя наглость.

— Зря стараетесь, товарищ следователь. Пересматривать свои оценки и выводы я не собираюсь. Странное у вас желание: обязательно обвинить и засудить человека, женщину, слабый пол, так сказать. А я заявлял и заявляю: напрасно стараетесь. Эту женщину я любил, люблю и любить буду. Ни в чем я ее не обвиняю. Я ужо говорил. Ну, выпил больше, чем положено. Видать, стукнул ее спьяна. Лапища-то у меня во! — Рудин сжал огромный кулак. — Таня, защищаясь, ударила меня чем попало. Вот и все, получил по заслугам и точка!

Рудин говорил уверенно, с апломбом, изредка поглядывая на Кравцова. А тот молчал. Молчал долго, упорно, ничего не записывал, только слушал.

— Вы бы хоть записали что, — не выдержал Рудин.

— Зачем? — пожал плечами следователь. — Рыцаря из вас все равно не получается, Всеволод Семенович, несмотря на все потуги, а подоплеку ваших благородных побуждений и красивых слов я усматриваю совсем в другом. Ну, да об этом разговор позднее... Скажите, кто наведывается к вам в больницу?

— А какое это имеет отношение к делу? — криво усмехнулся Рудин.

— Самое непосредственное.

— Родители, друзья.

— Конкретнее.

— Не помню, — дерзко ответил Рудин и закрыл глаза. — Я очень устал.

Разговор пришлось прекратить. Кравцов пожелал ему скорейшего выздоровления, вышел из палаты и сразу же прошел к главному врачу. После продолжительной беседы с ним, получив заверение, что все будет сделано, следователь возвратился в прокуратуру.

Здесь, в своем кабинете, Андрей Андреевич начал с того, с чего начинал вчера, позавчера, несколько дней назад. «Все ли выполнено по делу Татьяны Прониной? Получены ли ответы на запросы? Вот, наконец, заключение психиатрической экспертизы, поступившее с сегодняшней почтой».

Как он и предполагал, Пронина признана экспертизой вменяемой, хотя и крайне неуравновешенной личностью со склонностью к психопатии.

И вот как теперь выглядит печальное происшествие на Садовой улице в предельно точной и лаконичной протокольной записи.

Пронина и Рудин свой рабочий день закончили ужином с водкой тут же, в мастерской скульптора. Потом поехали на квартиру к Рудину и в его комнате продолжили ужин, вернее — выпивку. Водки не хватило. Рудин потребовал денег: он сбегает в дежурный гастроном. Пронина, опасаясь, что ее любовник перепьет (а в такие минуты он становится особенно грубым и наглым), отказала. Рудин стал обвинять ее в скупости, пригрозил, что бросит «старую бабу». Она ответила упреками в неблагодарности и истерикой. Разгорелся спор со взаимными обвинениями и оскорблениями. Оба говорили шипящим полушепотом, так как в соседней комнате спали Серафима Петровна и Семен Федорович. Разъяренный Рудин несколько раз ударил Пронину. Она упала на колени возле стола с закусками и бутылками и задела рукой большой охотничий нож, которым Рудин нарезал хлеб и колбасу. В припадке отчаяния, в состоянии аффекта, почти не соображая, что она делает, Пронина схватила нож и ударила своего любовника в плечо. Охнув, он повалился на диван. Испуганная случившимся, Пронина, не выпуская из правой руки окровавленный нож, истерично, дико закричала — от этого крика проснулись родители Рудина, — схватила свой чемоданчик и выбежала на улицу. Остановив такси, она потребовала отвезти ее в милицию.

Таковы факты, подтвержденные Прониной, Рудиным, его родителями и Гудковым. Но если бы дело ограничивалось только этим, если бы Кравцов но пытался заглянуть в глубину происшедшего, прочесть то, что не написано, и услышать то, что недосказано ни потерпевшим, ни обвиняемой, ему оставалось бы определить степень вины Прониной, написать обвинительное заключение и передать дело в суд.

Теперь же стало совершенно ясно, что дело Прониной гораздо глубже и сложнее. Следствие, как говорят юристы, вышло на новые связи и подняло на поверхность еще не тронутый пласт социально опасного мусора. Кто знает, может удар ножом оказался только эпизодом, только маленьким звеном в большой и сложной цепи антиобщественных поступков и преступлений? Все, что Кравцов услышал о чуждых нравах среди небольшой части художников и скульпторов, данные Комитета государственной безопасности о «бродвейщиках» и их подозрительных встречах с Джимом, а может и не с ним одним, не оставляло сомнений, что дело Прониной и Рудина заключается не только в пьяной драке.

Даже прокурор Бондарев перестал говорить о том, чтобы ограничить следствие ночным происшествием. Во всяком случае, выслушав Кравцова, он вздохнул и после недолгой паузы признался:

— Старею я, Андрей Андреевич. Определенно старею. Вы помоложе, у вас и нюх острее. Ну, что же, рад доброй смене. Действуйте, батенька, дожимайте... Желаю успеха.

Это было, несомненно, высшим проявлением самокритики со стороны Бондарева. О своих ошибках и просчетах прокурор обычно не любил говорить.

Предстояло главное и наиболее трудное: вызвать на полную, исчерпывающую откровенность Татьяну Пронину. Но как это сделать? Она говорит много, но не все. Где-то, на каком-то повороте разговора обвиняемая замыкается, прерывает себя и становится снова чужой и далекой. Как перейти этот рубеж? Что нужно сделать, чтобы довела до конца свою исповедь замкнутая, подавленная женщина, считающая, что для нее все кончено, — любовь, счастье, жизнь, — что она обречена...

Вернувшись с работы, Андрей Андреевич весь вечер просидел дома. Просматривая газеты и журналы, отвечая на вопросы жены, помогая ей укладывать спать малыша, он все время внутренне готовился к завтрашнему допросу Прониной. Не просто сломать упорство и разрушить стену молчания — это частично уже сделано, а раскрыть все, абсолютно все — вот что требовалось следователю. Завоевать доверие до конца. Но придется, видимо, начать ему самому. Это облегчит путь признания, по которому должна пойти Пронина...

— Что с тобой, Андрюша? — спросила жена, когда ребенок угомонился и заснул. — Ты какой-то рассеянный, отсутствующий... Где ты сейчас?

Кравцов улыбнулся.

— Ты видишь насквозь, — ответил он. — Где я? Физически, безусловно, дома. А мыслями — там, на работе.

— Какие-нибудь неприятности?

— Нет, нет...

— Сложное дело?