Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества - Джеймс Джордж Фрейзер

Говоря о том же регионе Западной Африки, один писатель прежних времен рассказывает нам, что «супружеское целомудрие особенно уважается среди этих людей; прелюбодеяние внесено в свод величайших преступлений. Согласно общепринятому мнению, женщины убеждены, что, если бы они признали себя виновными в неверности, их постигли бы величайшие несчастья, если бы они не предотвратили их, признавшись своим мужьям и получив их прощение за вред, который они могли нанести» [253]. Среди сулка Новой Британии считается, что неженатые люди, виновные в прелюбодеянии, заражаются таким образом смертельным загрязнением (сле), от которого они умрут, если не признают свою вину и не пройдут публичную церемонию очищения. Таких людей избегают: никто ничего не возьмет у них из рук; родители указывают на них своим детям и предупреждают, чтобы они не подходили к ним близко. Зараза, которую они, как предполагается, распространяют, по-видимому, скорее физическая, чем моральная по своей природе; поскольку считается, что присутствие этих людей портит краску на инструментах. Мужчины, заразившиеся этой опасной заразой, избавляются от нее, выпивая морскую воду, смешанную с измельченным кокосом и имбирем. Затем человека бросают в море. Выйдя из воды, он снимает промокшую одежду, которую носил во время осквернения, и выбрасывает ее. Считается, что это очищение спасает жизнь [254].

Данных примеров быть может довольно, чтобы показать, что среди многих рас считается, что половая безнравственность, будь то в форме прелюбодеяния, блуда или кровосмешения, сама по себе влечет за собой, естественно и неизбежно, без вмешательства общества самые серьезные последствия не только для самих преступников, но и для общества, часто действительно поставить под угрозу само существование всего народа, уничтожая запасы продовольствия. Едва ли мне следует напоминать вам, что все верования эти совершенно беспочвенны; подобные действия не приводят к описанным последствиям; короче говоря, рассматриваемые представления – чистое суеверие. И все же мы не можем сомневаться в том, что где бы ни существовало это суеверие, оно должно было служить мощным мотивом, удерживающим мужчин от прелюбодеяния, блуда и кровосмешения. Если это так, то я думаю, что доказал свое третье предположение, согласно которому у некоторых народов и рас в определенные периоды времени суеверие укрепляло почитание брака, совершая вклад в дело строгого соблюдения правил половой морали как среди женатых и замужних, так и среди тех, кто в браке еще не состоит.

V. Почитание человеческой жизни

Перейдем к четвертому утверждению, гласящему, что у некоторых народов и рас в определенные периоды времени суеверие укрепляло почитание человеческой жизни, совершая вклад в дело ее неприкосновенности.

Особое суеверие, оказавшее такое благотворное воздействие, – это страх перед привидениями, особенно перед призраками убитых. Страх перед привидениями широко распространен (вероятно даже повсеместен) среди дикарей; едва ли он исчез и меж нас. Если бы он ушел, некоторым научным обществам следовало бы упраздниться. Страх перед призраками, конечно, не был благом. Действительно, можно с некоторым основанием утверждать, что ни одна вера не сделала столько для замедления экономического и, следовательно, социального прогресса человечества, как вера в бессмертие усопших; ибо эта вера заставляла расу за расой, поколение за поколением жертвовать реальными потребностями живых ради воображаемых потребностей мертвых. Растраты и разрушения жизни и имущества, которые повлекла за собой эта вера, неисчислимы. Но я не буду рассматривать здесь катастрофические и плачевные последствия, невыразимые глупости, преступления и страдания, которые на практике вытекают из теории загробной жизни. Сейчас я занимаюсь более светлой стороной мрачной темы, полезным, хотя и беспочвенным ужасом, который призраки, явления и призраки вселяют в грудь отчаянных преступников. Если такие люди вообще размышляют и регулируют свои страсти по велению благоразумия, то кажется очевидным, что страх перед призрачным возмездием, перед гневным духом своей жертвы должен действовать как спасительный ограничитель их необузданных порывов; ему следует усиливать страх перед чисто мирским наказанием и снабжать холериков и злобных людей новым мотивом для того, чтобы остановиться перед тем, как обагрить свои руки кровью. Это настолько очевидно, а страх перед призраками настолько общеизвестен, что и то и другое можно принять как должное, особенно в этот поздний час. Но для полноты картины я приведу несколько показательных фактов, взяв их почти наугад из быта далеких народов, чтобы показать широкое распространение этого особого суеверия. Я постараюсь показать, что, хотя боятся всех призраков, призраки убитых людей особенно страшны для тех, кто их погубил.

Древние греки верили, что душа только что убиенного гневается на своего убийцу и тревожит его; поэтому даже невольный убийца должен был уехать из своей страны на год, пока гнев мертвеца не остынет; убийца не мог вернуться, пока не принесет жертву и не совершит обряд очищения. Если его жертвой становился иностранец, убийца должен был избегать как страны умершего, так и своей собственной [255]. Легенда об отцеубийце Оресте, о том, как он, обезумевший, скитался, будучи преследуем призраком убитой матери, точно отражает древнегреческое представление об уделе, который постигает убийцу [256].

Но важно заметить, что не только убийца в ужасе от призрака своей жертвы; он сам становится предметом страха и отвращения для всего общества из-за злобного и опасного духа, который преследует его. Вероятно, аттический закон заставлял убийцу покинуть страну скорее в целях самообороны, чем из соображений заботы о нем. Это ясно следует из положений закона. Во-первых, отправляясь в изгнание, убийца должен был следовать предписанному пути: [257] очевидно, что было бы опасно позволить ему блуждать по стране с разгневанным призраком по пятам. Во-вторых, если против изгнанного убийцы выдвигалось другое обвинение, ему разрешалось вернуться в Аттику, чтобы выступить в свою защиту, но он не мог ступить на сушу; он должен был говорить с корабля, и даже корабль не мог бросить якоря. Судьи избегали любой связи с преступником и судили дело на берегу [258]. Очевидно, что смысл данного правила был буквально в том, чтобы защититься от убийцы, чтобы, коснувшись аттической земли даже косвенно, через якорь, он не поразил ее, как мы могли бы сказать, электрическим разрядом; хотя греки, несомненно, сказали бы, что порча приходит от связи с призраком, своего рода излиянием смерти. По этой же причине, если такой человек, плавая по морю, терпел крушение на побережье страны, где было совершено его преступление, ему разрешалось разбить лагерь на берегу, пока не приплывет корабль, чтобы забрать его, но он должен был все время держать ноги в морской воде [259], очевидно, чтобы