Личные песни об общей бездне - Виктор Станиславович Коваль

В поисках каких-либо утеплителей залезли под крышу каморки. Обнаружили там несколько свёрнутых флагов и гроздь висящих вниз головой нетопырей, абсолютно бесчувственных по такой погоде к нашей шумной возне. Анабиоз! И ещё: уже на крыше — кусок рубероида — утеплитель, да не тот.

В конце концов сообразили: положить на электроплитку медную тарелку от большого барабана. Раскалившись, тарелка увеличит площадь соприкосновения источника тепла с воздухом, который надо поскорей прогреть. Принцип радиатора.

А может, тогда в лагере мы проявили похвальную смекалку — из подручных средств? Солдатскую находчивость — по-суворовски? Может, она всем своим видом сказала, что в тяжёлый час испытания на морозоустойчивость она желает, как герой, служить нам отопительной батареей? Мол, батарея — «Товьсь!». «К огню!»

Так и просидели мы всю ночь — на раскладушках, завёрнутые в ледяные одеяла и в отсыревшие флаги, поглядывая на тарелку — не покраснела ли?.. Заходил дежурный по лагерю:

— Почему после отбоя свет горит?

— Нештатная ситуация. Ищем, чем бы утеплиться.

— Отбой! — сказал он, выключив свет.

Ушёл — включили.

Фотограф читал бесовскую фантасмагорию, а я — фронтовиков:

— Эх, разрази тебя в тысячу трах-тарарах!

— Стойте! Растакую вашу неладную!

Читателю предлагалось понимать эту «неладную» старушечью бранчливость как «остервенелый пятиэтажный мат» — когда автор тут же добросовестно и адекватно изображает взрывы снарядов и свист пуль:

— Фур-фук!

— Тр-р-рах!.. Лоп-лоп-лоп… Шр-рик!

— Что это? Где?

Фу ты, сыпануло чем-то за шиворот. Я вскакиваю и сразу понимаю: беда!

— Тр-р-рах! Тр-р-рах! Пи-и-иу… Пи-у-у-у…

Мы всматриваемся в даль, за село. По отлогому склону из степи ползут в село танки.

— Жвик-жвик-жвик! Тр-р-рах!

Взрыв отбрасывает нас на пол. Хата приподнимается и оседает. Кажется, рушится потолок.

А что с Ковалём? Более не упоминается.

«А ведь эти нетопыри, — вдруг подумал я, — прямо связаны с примитивным фотоэффектом в нашей каморке — как перевёрнутые вниз головой дымчатые создания. В прошлом году тут ничего такого не было, хотя летучие мыши по ночам — летали. Но фотоэффекта — точно не было. Щели! — сообразил я, засыпая. — От ветхости в каморке появились щели, нужные для фотоэффекта!»

Утром лагерь поднялся по сигналу тревоги. Тревоги? Какая тревога? Тарелка, красная в центре и синяя по периферии, наконец-таки раскалилась, да так, что нам пришлось заливать её водой и землёй засыпать — чтоб остыла и не дымилась. И не шипела, как живая тварь.

— Срочно! Все по машинам и — в казармы! — приказ командира части.

— Почему? Зачем?

— Приказы не обсуждаются!

— И — какая тревога? Учебная? Боевая?

— А кто её, боевую, слышал? Корнет сыграл учебную, другой не выучил.

А журналы? Что успели — перевязали проволокой, остальные — закинули в грузовик россыпью. Никто не спрашивал: «Зачем журналы грузить?» Думали, приказ, срочная эвакуация.

Погоду лихорадило. В нашем случае — она вдруг прояснилась. Какой там — иней, какой там — ледок?! — теплынь, птички поют: «Фьюить-фьюить!» — фон самый подходящий для боевой тревоги — умиротворяющий.

Это как в фильмах про войну: купальщики резвятся посреди реки, хохочут; вдали громыхает летняя гроза, а по полю уже бежит кто-то, спотыкается, кричит. Нежная лирическая музыка перерастает в громкую, трагическую, и мы уже понимаем, что такое — отдалённого грома раскаты и что такое — купальщики посреди реки.

Ехали мы в грузовиках все сопливые — от ночного мороза. И — в поту и пыли — от дневной жары. Капризная погода, капризная электроплитка, изменчивый, ненадёжный мир.

— А на войне не болеют, — сказал фотограф.

— И — которая свистит — не убивает! — сказал кто-то из бойцов.

— Вот и не свисти.

Эту обугленную, но вполне ещё металлическую тарелку музвзвод передавал из рук в руки, держа её осторожно за края, как хрустальную.

— Сволочи! — сказал дирижёр-майор.

И старшина Рыбников сказал так же:

— Выродки!

И все рядовые и нерядовые музыканты, которые по своей должности не были обязаны так говорить, — так говорили. От всего сердца:

— Гады!

И Гриша, гегельянец, тоже сказал:

— Мудаки, а не политотдельцы!

— Да мы её отдраим! — сказал фотограф. — Как новенькая будет! Иголочкой!

— Иголочкой? Отдраим? Она же голос потеряла! Звук! Её мастера как золотую ковали — ювелирными молоточками — удар к удару, пока не зазвучит. — И Федулов (голос — малый барабан) грохнул тарелкой об пол, и все мы услышали, как вместо некогда рассыпчатого с нарастанием — хоть уши затыкай — звона — тарелка плюхнулась, перевернулась, укладываясь поудобнее, и, похрюкивая: «Фу, жарища!» — зарылась в какую-то вонючую тину.

— Порча имущества музвзвода — это уголовка! — сказал дирижёр-майор. — Будете наказаны по полной мере — за особо циничный вандализм!

Я как оркестрант, далёкий от музыки и поэтому не так виноватый, отбывал наказание внутри музвзвода, а вот фотографа отправили на губу.

— Ведь ты же — музыкант, бъ твою мать!

Полковник Молочков пообещал усугубить моё наказание, но ввиду проверки на носу отменил музвзводовское наказание и ограничился истошным скандалом, странным с точки зрения масштаба наших воинских званий. Полковник должен водить полки, выигрывать сражения, а не орать, как баба, на рядового, что у него не служба, а мёд.

А у самого какая служба? Не мёд, что ли? Мёд!

Говорит: «Патриотизм, моральный кодекс, воспитание ненависти…» А кто эту ненависть воспитывает? Он, что ли? Да я и воспитываю — в день по два щита клепаю — «Его препохабие капитал» и «Оскал империализма». Чтоб в каждой роте стояли! А для чего? Чтобы выпендриться перед проверяющими. Мол, нигде такого нет. Потому что это актуально и художественно. Образно!

Такие рожи страшные получились, что «это уже слишком», — говорит, — рецидив готики! Чувство меры, видите ли, мне изменяет, потому что это не «апокалипсические видения, а просто гады, от которых нормальных людей просто тошнит».

А от его политграмоты — не тошнит, что ли? Тошнит, ещё как тошнит. А копни его самого, полтитотдельщика: «Кто первый секретарь компартии Уругвая?» Ведь не скажет, что — Родней Арисменди. И столицу Венесуэлы не назовёт — Каракас. Вот Володя Тойтельбойм — это он запомнил. Потому что Володя напоминает ему кого-то из Бабеля — Тойтельбойм! Володя, жирный Тойтельбойм, чилийский коммунист в натуре. Ну как тут не запомнить? И «лирика Рильке» — пожалуйста, или: «делирием Лорки»; нахватался верхушек, полковник называется. Рецидив готики! — чуть что не так, то это — рецидив готики!

Как-то пришлось мне под руководством начклуба оформлять сцену клуба по известному печальному поводу. Над столом мне велели повесить фотопортрет в траурной раме, стол — задрапировать, как гроб, а вокруг красиво поставить цветы и пальму