Личные песни об общей бездне - Виктор Станиславович Коваль

— Художник, а какая у тебя воинская специальность?

— Стрелок.

— Понятно: пристрелят в первую очередь. — Улыбается.

Как-то один «мой» дежурный сдавал пост заступающему дежурному. Среди объектов сдачи — разная документация, сейф, повязка и табельный «макаров». Проверка на наличие патрона в стволе: щёлкали в раскрытый сейф. Один щёлкнул — выстрелил. Пуля из сейфа срикошетила назад — в стену, возле моего уха. Маме бы написали: «Погиб при сдаче дежурства. Боевого». Сколько раз я себе говорил: счастливчик! Я же эту дырку зашпаклевал и закрасил нужным колером. Никаких, мол, происшествий, тем более — чрезвычайных!

Когда начальство разъехалось по домам, Бушуев налил себе и мне. Я отказался:

— Никак нельзя, я — на дежурстве.

Бушуев:

— Вот и дежурь, сынок. Пей, приказываю. Сейчас главнее меня никого в части нет.

Мы выпили.

Бушуев — воевал. Имеет боевые награды. За взятие Праги в том числе. На носу — пенсия и — никаких перспектив на повышение в должности. Зато бездари и выскочки — жируют в начальниках.

Уснул как положено дежурным — на топчане, огороженном ширмой. Я — в дежурке, на столе — при телефонах. Как не положено, но принято.

Утром звонят ребята из КПП:

— Генерал едет!

А ведь он — в отпуске. Почему едет? Какого чёрта?

Бужу Бушуева — надо генерала встречать. Трясу его — не просыпается. Говорит сквозь сон:

— Да какой он генерал? — отсиживался в округе. Не пойду!

— А доклад?

— Вот ты и доложи ему: «Да паш…ш…шел ты на… товарищ генерал!»

Надо принимать оперативное решение. По уставу, если дежурный недееспособен, докладывает помдеж. Но рядовых, как я, в помдежи назначать нельзя. Можно — сверхсрочников или сержантов, прошедших сержантскую школу. Конечно, не я сам себя ставил в наряд, но всё равно — засветиться перед генералом в неуставном качестве — жуть! (Кто служил — поймёт.) Да и внешний вид у меня — не для доклада — помятый, на голове — неуставная пилотка ПШ (для форса), сапоги — велики, подковки не прибиты. Ну и — с похмелья. Сносный вид — для пацана на побегушках с повязкой «помощник дежурного», но — не для официального общения с генералом. Торжественно-ритуального.

Подъехала «Волга». Генерал выходит — я делаю широкий шаг ему навстречу, отдаю честь, докладываю:

— Товарищ генерал! За время моего дежурства во вверенной вам части никаких происшествий не произошло. Докладывал помощник дежурного по части рядовой…

Хорошо, что я успел в уме прокрутить свой доклад и найти в нём опасное место: «за время» сплеталось с «во вверенной». Это значит, что докладывать надо — во весь голос, чётко артикулируя. На форсаже преодолеть ухабы.

Доложил. Смотрим друг на друга, думаем: пуля из говна.

— А где Бушуев?

— Паш…ш…шел па р…р…ротам, товарищ генерал! — ответил я в найденном ключе.

Проходя мимо меня, генерал что-то тихо сказал.

Шёпот астеника: «Хули орёшь?» — никогда не забуду.

Так близко генерала я не видел. Заметил у него на груди боевые награды. Получается, погорячился Бушуев — насчёт пули.

А у меня на груди — пуговицы на спичках.

Вдруг вспышка:

— А говорить-то надо было не «товарищ генерал», но «товарищ генерал-майор»!

И позже:

— Эх, защитил командира, своей грудью прикрыл его, как в бою, но медали за это не получил!

Говорили, что наша часть — образцово-показательная. Со своим оркестром и автовзводом. И библиотекой. Так оно и было. И дисциплина была тут суровая, и нарушителей наказывали по полной мере. Другое дело, что нарушители научились не попадаться. «Совсем разложились!» — это не точно.

Любой попавшийся подлежал осуждению и презрению. Как неудачник. Как отработанный матерьял. И одновременно — уважению. Как человек, у которого что-то сломалось в его судьбе, вместо того чтобы сломаться в твоей.

А разложение в армии начинается с того, что бойцы перестают нарушать. Это — небоеспособная армия. Не умеет рисковать и не знает ему, риску, цены.

Своей губы у нас не было. Отправляли на гарнизонную.

Пришёл в гражданке Резепов, бывший сержант из автовзвода. Приглашает нас как старых товарищей по воинской службе погулять у него на свадьбе в субботу. Будут ребята, отслужившие на китайской границе, старшина из медчасти, старшина склада боепитания. Конечно, ему известно, что казарма — на военном положении, но свадьбу до лучших времен откладывать нельзя. Невеста может родить.

— Да ты что, Гиля! У нас тут такие дела! Да и патрули — кругом. Морячок курсирует. Нет, это — ни в какие ворота.

— Зачем ворота? Через забор.

Ну, это нам известно. Махнул через забор — и в Детском парке. Там Резепов и познакомился со своей невестой и гулял с ней до дембеля. А потом он переехал к ней в дом с её родителями и с окнами на те же аллеи Детского парка. Это же тут, рядом — как по заказу — через забор. По крышам склада боепитания. Поднял ногу — и там, в дамках. Красота!

Шутим:

— Детское место, недетское время. Нет, мы не сможем.

Володя — на губе. Юра — только что с губы, говорит:

— У меня — переизбыток негативных переживаний. А ты, Витя, — сходи. Теперь твоя очередь.

Сходил, вижу: винегрет сыпется. И стюдень — плюх! — съезжает с блюда в тарелку.

— Спасибо, хватит!

Нет, кидают и подкладывают. Плюх!

Давай, солдат, уминай. Жми. Сначала уминал, но потом — чувствую — не могу.

— А ты через не могу.

Нет, не могу: и рагу — не могу, и под рагу — через не могу — уже не могу. Но — надо.

Стаканчики гранёные упали со стола. Понятно: испытание на прочность. Некоторые действительно разбиваются, а некоторые — нет. С одной и той же высоты. Ладно, посижу ещё немного — для вежливости, а потом: «Извините, служба!» — махну через забор назад. Главное: не вступать в провокационные разговоры. Сосредоточился, думаю: «Стюдень — наверняка из говядины, потому что татары свинину не едят».

— А что тебе — татары?

— Ничего.

— Нет, а что ты хотел этим сказать — татары?

— Ничего не хотел сказать, но если надо — скажу: «Долой азиатский способ экономики! Не азиатов долой, а азиатский способ! О котором говорил Отто Шик и профессор Лисичкин».

— А что ещё — долой?

— Долой трудноперевариваемый винегрет! Долой осклизлые напластования стюдня вместе с его толстым слоем ноздреватого жира!

— Долой! — поддержал меня кто-то из публики.

— Позор венгерскому лечо и болгарскому перцу — самозванцам, говорящим от имени изобилия!

— Позор! — отозвалась вся Вацлавская