Дмитрий Балашов. На плахе - Николай Михайлович Коняев

Как будто он пришел в наш век оттуда –

С средневековых улиц новгородских,

Как знак беды, как голос колокольный,

Что все звучит над гибнущей страной…

Балашов, как я успел почувствовать за время общения с ним, был из породы «драчунов» – всегда готовый броситься в схватку, отшить, дать отпор. И это при том, что в год, когда мы познакомились, ему исполнилось семьдесят. Могу себе представить, каким он был в молодости! Впрочем, и в семьдесят был он еще в силе – я не рискнул бы назвать его стариком: чувствовались в нем не старческие – мужские, мужицкие повадки. Неуступчивость, упорство, мощь (это при небольшом-то его росточке!). Сколько же в нем было жизни – дай Бог каждому!

Хорошо помню, как схлестнулись они с поэтом Виктором Тимофеевым – обычный русский спор почти из-за ничего, но сошлись они так, что искры летели. Было это в Болгарии, в патриаршем монастыре. Монастырь – в горах, на Витоше, где-то внизу сияла многоцветьем ночных огней София, а тут, в женской обители двое русских писателей спорили. Спорили об Украине.

Началось с пустяка: Балашов поднимал тост за Славянский ход, говорил, что дело это – великое и значимое для всего славянского мира, и подтверждение тому – отклик, который находит он в сердцах людей, которых мы встречаем на своем пути, и, хоть в Киеве случилось иначе, это лишь – частность, локальная неудача. Это и вызвало резкую отповедь Тимофеев – он ведь украинец, вот и воспринял сказанное едва ли не как личное оскорбление. Хоть и в том, что сказал Дмитрий Михайлович, ничего обидного не было…

Ну а с точки зрения голого факта, Балашов был прав абсолютно – в Киеве нас, действительно, никто не ждал, столица Малороссии встретила Ход не просто прохладно, а – никак. Ход длился месяц, и встречали нас в разных городах и странах по-разному, но короткое наше пребывание на Украине выдалось едва ли не самым безрадостным и горьким.

Приехали в два часа ночи. Подъехали к Союзу писателей – сторож слыхом не слыхивал ни о каком Славянском ходе, но, добрая душа, пустил внутрь, поставил самовар.

На душе – тяжко, да и измотаны мы были крайне долгой дорогой, перегон получился долгий, едва ли не двенадцать часов кряду. Прошли внутрь «Союза письменников». Прочно отпечаталось в памяти, как Балашов, присев на один из тамошних диванчиков, мрачно, опустошенно заметил:

– Вот живешь-живешь, что-то пытаешься делать. А в какой-то момент понимаешь, что это никому не нужно…

Да, уж очень разительным получился контраст – в памяти еще стояли встречи в Тирасполе, где весь визит наш проходил на государственном уровне, где Славянский ход принимал президент Приднестровья. А тут вот – немота и молчание… Реакция Балашова, возможно, кому-то покажется чересчур, избыточно пессимистичной, но – что было, то было. Такая предельно жесткая, по максимуму, оценка происходящего и собственных усилий была для него характерна. Позже, в беседе со мной он скажет:

– Если рассматривать мою жизнь последовательно, то можно констатировать, что ни в одном звене она не состоялась. Я не закончил «Государей московских» – «карамзинский» цикл, как планировал, у меня не получился; не получился и мой свадебный цикл. Как журналиста, меня быстро «прикрыли», хотя я мог писать критические статьи, рецензии об архитектуре и живописи – это мне понятно и близко, но и это тоже не состоялось.

При том, что я – автор девяти романов (разговор состоялся в октябре 1997-го. – Д. К.), – продолжал Дмитрий Михайлович. – Нескольких серьезных работ по фольклористике, сборника баллад, сборника сказок, двух сборников свадебных обрядов, при всем этом у меня внутреннее ощущение, что я – неполучившийся человек, который не выполнил ни одну из задач, которые мог выполнить…

Мое интервью с Балашовым тогда так и называлось – «Я – неполучившийся человек». Должен заметить, в этом его определении нет и доли кокетства, он говорил так абсолютно всерьез, предельно искренне. Как мне видится, в такой безоглядно суровой самооценке таится объяснение того, почему сделать ему удалось так много. Если взялся за что-то, хороший результат для тебя только один – максимально возможный. Балашов жил именно по этому принципу – всегда, и в семнадцать, и в семьдесят лет.

– Результативность нужно оценивать не из среднестатистических показателей, – жестко заметил он мне тогда, – а из того, что ты мог сделать. А раз мог, значит – должен.

…А в ту памятную ночь в Киеве, мы, уже попив чайку и переведя дух после дальней дороги, ошарашенно рассматривали звезды Давида, которыми выложен был паркет особняка. У Балашова, когда он их увидел, так просто брови вверх поползли. Но объяснялось все просто: дом этот – роскошный, просторный, когда-то принадлежал местному сахарозаводчику Либерману. Отсюда и звезды в паркете…

А вокруг – дивный, пахнущий каштанами Киев, тротуары – в опавшей листве – в кленовых листьях, коричневых, красных, желто-зеленых… Середина октября, а здесь еще очень тепло. Куда там нашему Мурманску, где уж давно снег, и холод, и ветер. А тут вот раздолье и праздник бабьего лета.

Потом были Болгария и Югославия. Последнюю мы тогда проехали насквозь: через Сербию и Черногорию добрались до Боснии – православной ее части, Республики Сербской, а затем уже и до Косова. Шел 97-й год, совсем недавно в Боснии закончилась война, а в Косово уже зрела другая. Внешне вроде бы ничто не предвещало новой беды, но угольки будущего костра уже тлели, ждали: вот ветер переменится, там уж и пламя разгорится вовсю…

Поражала неприхотливость Балашова, умение не замечать трудности, а их ведь было немало в нашем таком далеком, и технически, и морально очень нелегком походе. Месяц в автобусе – это и молодому человеку выдержать без сбоев ой как непросто, а когда тебе семьдесят, и подавно. Но – ни жалоб, ни стонов, ни какого-то неудовольствия условиями путешествия (одиннадцать ночевок в автобусе говорят сами за себя!) от Балашова мы не услышали. Он вел себя, как опытный воин, не замечающий трудностей, всегда готовый к общей, соборной, работе. Эта удивительная способность работать в команде, трудиться на благо общего дела, не требуя к себе особого отношения, не выделяясь – какое же это редкое качество для людей писательского мира! Амбиции, избыточное внимание к себе любимому – тут обычное дело. Особенно, когда пришли уже и какой-никакой успех и популярность… Но Балашов был иным, на него – действительно, большого, серьезного писателя – словно и не повлияли миллионные тиражи и всенародная известность.

В Черногории,