Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH

ничего не значащие, как того требовали приличия. Но эта странная, непредсказуемая девушка, вдруг, в порыве, который я никак не мог предугадать, резко, почти грубо, притянула меня к себе. Её руки, неожиданно сильные, обвились вокруг моей шеи, как лозы дикого винограда. И в следующее мгновение я ощутил на своей щеке жар её губ.

Этот внезапный, дерзкий поцелуй вывел меня из равновесия. От неожиданности перехватило дыхание, в груди, там, где-то под сердцем, что-то дрогнуло, и по телу разлилась волна странного, доселе неведомого волнения. Кровь прилила к лицу, а щека пульсировала, словно живая.

Я, смотрел на неё медленно моргая, но так и не смог выдавить из себя ни единого слова. И в таком молчании, торопливо, почти бегом, покинул это место. И только когда сел в повозку почувствовал облегчение.

Да, может быть я был запуганным кроликом, девственником, но я никогда до этого не рассматривал жизнь через призму романтизма. Она слишком богатая и насыщенная, чтобы скучать о любви.

Долгое время я думал о мокрои следе поцелуя на щеке. И я стирал его рукавом под безразличный взгляд сопровождающего. О приличиях я и вовсе забыл. Как и о своей тюремной робе, надеюсь её вернут. Не нравилась мне эта спонтанность, хотя в ней я жил с юности.

Когда я усаживался в повозку, не удержался и бросил взгляд на окно кабинета особняка. Там, в темном проеме, я увидел Бёттхера. Он стоял, скрестив руки на груди, и мрачно наблюдал за происходящим. Его тяжелый взгляд, казалось, прожигал меня насквозь. Гарриет тоже заметила его, но, к моему удивлению, на ее лице, озаренном безмятежной улыбкой, не дрогнул ни один мускул. Она продолжала улыбаться, бросая вызов этому суровому человеку, совершенно не страшась его гнева и не опасаясь последствий своего дерзкого поступка.

Когда Кристоф увидел содержимое свертка, переданного Гарриет, его глаза округлились, как у сытого кота, поймавшего жирную мышь. Он вальяжно расположился за столом в полумраке нашей тесной камеры, закинув ногу на ногу. С видом опытного знатока и ценителя, он принялся с особой тщательностью, не спеша, рассматривать каждый предмет, извлеченный из свертка.

— Ты только посмотри, Адам, какой куш нам с тобой привалил! — возбужденно воскликнул он, поднося к носу щепотку табака. – Аромат-то какой! Настоящий, крепкий! Чувствуешь?

— Куш? – переспросил я, присаживаясь на край своей жесткой кровати.

— Ну а как же! – Кристоф заговорщицки подмигнул. – Мало того, что мы получили все, что хотели, так ты пойми, Адам, тут дело совсем в другом! За себя, любимого, он, может, и не стал бы так распинаться. А вот единственная дочурка... Тут уж он на все готов! – Кристоф с наслаждением откусил кусок румяного яблока и принялся ловко, привычным движением набивать самокрутку.

— Значит, можно рассчитывать на досрочное освобождение? – предположил я, не скрывая надежды в голосе.

— Да он теперь на все глаза закроет, можешь не сомневаться! – воодушевленно заверил меня Кристоф. – Только наглеть не стоит, ты же понимаешь? Мера нужна. Кстати, дружище, – он сделал паузу, выдержав драматический момент, – ты мне так и не рассказал, что в шахте-то стряслось?

Чиркнув спичкой, он поднес огонек к самокрутке и с наслаждением затянулся. Пахучий дым медленным, белым почти осязаемым ручьем пополз по камере, постепенно заполняя собой все пространство.

Что я мог ему ответить? Как объяснить то, что не поддавалось никакому объяснению? Как рассказать о том, что до сих пор не укладывалось у меня в голове? Больше всего на свете мне хотелось, чтобы все произошедшее оказалось лишь игрой фантазии. И, возможно, так бы и было, если бы не Кристоф, который почему-то счел нужным напомнить мне об этих событиях, втянув меня в бессмысленное, мучительное обсуждение. Меньше всего я желал, чтобы мои убеждения, трезвый, рациональный взгляд на мир, вера в науку и логику, дали трещину, рассыпались в прах, уступая место необъяснимой, пугающей мистике. И уж точно мне не хотелось становиться подопытным кроликом, для ученых, которые, несомненно, захотят срубить на этом как можно больше денег, славы и почета.

— Слушай, Кристоф, давай просто забудем все, что там было, – тихо, почти умоляюще пробормотал я, зарываясь пальцами в волосы – И навсегда закроем эту тему, а? Как будто ничего и не было. И никому, пожалуйста, ни слова, ни полслова, ради нашей дружбы. Умоляю тебя.

—Да ладно тебе, Адам, что ты так завёлся? – Кристоф примирительно поднял руки вверх, сдаваясь под моим напором. – Как скажешь. Молчок. Могила. Считай, что я уже все забыл.

— И еще, – добавил я, поморщившись,– Для остальных нужно придумать какую-нибудь правдоподобную версию. Не хочу я к себе лишнего внимания, понимаешь? И так тошно на душе, сил нет.

— Не вопрос, – ободряюще улыбнулся Кристоф, хлопнув меня по плечу. – Придумаем, сообразим что-нибудь, не переживай. Ты же меня знаешь.

Запись 31

«Мой дорогой брат Адам! За окном уже который день метет метель, все замело снегом. Холод пробирается даже сквозь щели в стенах, а угли в печи так быстро прогорают. Сестры вечно ноют, что мерзнут, а мама… мама все чаще сидит у окна, завернувшись в старый плед. Говорит, что любуется снегом, но я вижу, как она устало трет поясницу. Этот ребенок, которого она ждет, совсем ее измучил. Знаешь, Адам, я стараюсь держаться молодцом. Помогаю маме, как могу, слежу за старшими. Даже... с ним стараюсь не пререкаться. Мама говорит, что это ради ее спокойствия. А ее спокойствие сейчас – самое главное. Говорит, мужчине в доме нужен порядок. Ну, какой порядок он может навести? Разве что кулаком по столу. Пишу тебе эти строки, сидя у окна.