Этюды об Эйзенштейне и Пушкине - Наум Ихильевич Клейман

восьмая глава оказывается наиболее вероятным адресом скрытых в наброске строф. И этот вывод, кажется, не зависит от датировки самой рукописи. Возможно, Пушкин работал над нею до завершения последних строф последней (тогда девятой) главы в середине сентября 1830 года. А может быть, сочинял эти строфы в начале октября, когда «по причинам, важным для автора», колебался, обозначить ли восьмую главу цифрою либо напечатать «Странствие» без чем-то опасных или почему-то несвоевременных строф, заменив их новыми.

Конечно, эмпирического уровня текстологии недостаточно для обоснования гипотезы, и необходимо хоть бегло взглянуть на набросок «сверху».

И тут мы тоже находим аргументы в пользу нашего предположения.

Прежде всего, обратим внимание на существенную разницу двух названий.

Не только многие пушкинисты, но даже составители академического Полного собрания сочинений А. С. Пушкина называют в шестом («Онегинском») томе главу, изъятую автором, не «Странствие», а «Путешествие Онегина»[369]. Почему – ясно: приложение, напечатанное в первом издании романа после «Примечаний», сам Пушкин назвал «Отрывки из путешествия Онегина». Однако описание маршрута и впечатлений Онегина дано тут лишь фрагментарно, без важнейших начальных строф бывшей 8-й главы. Очень скоро происходит замещение Героя Автором, в чьей памяти возникают этапы его собственного вынужденного странствия: это была поначалу ссылка из Петербурга на юг, в Кишинёв и Одессу, с посещением «священного края» – Тавриды, потом ссылка на север, в «прозу» Михайловского, после чего воображение возвращает поэта в Одессу…

В плане девятиглавого романа название восьмой главы – «Странствие» – конечно, неслучайно: оно, вероятно, соотносится с названием романа Гёте «Годы странствий Вильгельма Мейстера» (русский перевод отрывков из него появился в «Московском вестнике» в 1827 году). По сюжету этой главы, странствуют оба героя: Онегин в поисках Святой Руси и Автор, в реальности дважды сосланный, в воображении – стремящийся «по прихоти своей скитаться здесь и там»[370]… В бывшей восьмой главе, в ее линии лирических отступлений, а вернее, в параллельной фабуле линии странствий Автора, отказ от порыва в «светлый край» – в Италию – обретает вполне определенный смысл: поэт всерьез прощается со своими романтическими стремлениями и идеалами. В середине главы он чуть иронически сопоставляет их со своими новыми, «прозаическими» занятиями и «снами». Конец главы как будто пророчит новое странствие (вынужденное или добровольное) – еще дальше на Север. Это пророчество сродни предчувствию в «Элегии» 1830 года:

Мой путь уныл. Сулит мне труд и гореГрядущего волнуемое море.

Заметим попутно, что мотив прощания с иллюзиями и с прошлым характерен для финалов почти всех глав романа. Поэт все менее шутливо, все более трагически расстается с былыми чувствами и иллюзиями: с «мечтательной любовью» в конце первой главы, с призраками «легкой жизни» в конце второй, с юношескими самообманами – в конце четвертой… В конце шестой Автор прощается с молодостью, в финале последней главы – со своим романом, с его героями, с читателем, наконец – с отъятыми Роком друзьями и милым Идеалом.

Сюжет главы «Странствие» образуется контрапунктом линии Героя и линии Автора. Поэт не просто прощается с неосуществимой для него мечтой о солнечной чужбине. Он утверждается в своем родстве с пасмурной родиной, и это чувство противоположно в равной мере и официозному консервативно-охранительному патриотизму уваровского толка, формировавшемуся на рубеже 1820-х и 1830-х годов, и «идеалистическому» патриотизму Онегина, который отправился в поиски легендарно-романтической Святой Руси.

Несоответствие мечтаний и реальности, мифической и современной России делает Онегина «сильно охлажденным», отчего лейтмотивом его путешествия становится «тоска, тоска». У Автора же отказ от порыва туда, туда совсем не означает отказа от чувства, определяющего один из главных лейтмотивов романа и вообще поэзии Пушкина: люблю… люблю… люблю… Это «закон, им самим над собою признанный». И в переходе от «итальянской» (романтической) эстетики к «фламандской» (реалистической) лишь подтверждается постоянство самого закона, с улыбкой поданного в строфах 16–19 главы «Странствие»[371].

В контексте этой проблематики особенно многозначным выглядит монтажное сопоставление полустиха из песенки Миньоны и русской попевки в эпиграфе. Оно точно соответствует смыслу, композиции и даже интонации главы «Странствие».

Двойной эпиграф соотносится с каждой из ее двух сюжетных линий.

Автор так и не дождался погоды для вольного бега в Авзонию златую – повелением власти он был услан в далекий северный уезд… Для его линии существен контраст эпиграфических тем.

В контексте же линии Героя, внезапно обернувшегося Патриотом, эпиграф звучит совсем иначе. К нему обращен монтажно созданный вопрос: Kennst Du das Land (ты знаешь край)? Свой край? Край простонародной клюквы? Две части эпиграфа сращиваются здесь почти так же, как в каламбурном латинско-русском эпиграфе второй главы (латинское О rus! (О деревня!) и русское О Русь!).

Импульс, посылаемый двойным эпиграфом, способен пронизать весь текст главы «Странствие» и достичь ее финала усиленным и преображенным.

Так, уже в 5-й строфе (первой фабульной строфе главы) парадокс перехода в эпиграфе от «страны, где цветут лимоны» к «стране клюквы» откликается в не менее парадоксальной метаморфозе недавнего денди Онегина:

Уж Русью только бредит он,Уж он Европу ненавидит…

Спустя десять строф тема преображается, переходя из линии Героя в линию Автора. Трансформация совершается через образ другого поэта – Адама Мицкевича, вдохновенно воспевающего свою Литву среди скал Тавриды. В трех строках сконцентрирована важнейшая вариация темы роскошной чужбины и скромной родины. Затем на протяжении четырех строф (16–19) тема развивается в вызывающе «прозаических» картинах русской деревни. Как уже отмечено, тут содержится, помимо эстетической декларации, и новая жизненная программа Автора. Она воспринимается поначалу в сугубо биографическом аспекте. Вместо идиллической пустыни поэт обретает провинциальное захолустье, вместо роскошного Юга – серенький деревенский быт. Но Автор не так уж неожиданно (вспомним финал первой главы) признается в любви к этим «низким» реалиям.

Конечно, при всей значимости рефрена «люблю» в соотнесении с онегинской «тоскою», при всей серьезности авторских утверждений о своих новых идеалах, автохарактеристика Пушкина тут тоже пронизана иронией. Но она, если можно так выразиться, двунаправлена: ныне поэт не только с усмешкой смотрит на себя-романтика, но и былой романтик иронически оценивает признания новоявленного «реалиста».

Смысловой и эмоциональный контекст приступов его «двойной тоски» таится в лирике, параллельной «Онегину», – от раннего мадригала «Kennst Du das Land, где небо блещет» до болдинского «прощального» цикла элегий: «Разлука» («Для берегов отчизны дальной…»), «Прощание» («В последний раз твой образ милый…») и «Заклинание» («О если правда, что в ночи…»)[372].

Принято толковать этот цикл в сугубо биографическом плане и искать в «донжуанском списке» Пушкина прототипы женщин, которым адресованы эти шедевры русской любовной лирики: Елизавета Воронцова? Амалия Ризнич? И до сих пор пушкинисты спорят: кем была неведомая Красавица – Чужестранкой, которая возвращается на свою родину, или Соотечественницей, покидающей Россию? Одна и та же ли в трех элегиях?

Меж