Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

Мне себя нечем оправдать. Ведь той любовью или тем, что люди называют любовью, я не люблю ни того ни другого.

Да, ни того ни другого – я теперь поняла это.

Прав Латчинов. Я люблю Илью как друга, как брата, как отца. Я жалею его, я его люблю так же сильно, как моего ребенка.

Старка я совсем не люблю. То, что я чувствую к нему, нельзя назвать любовью, как бы сильно ни было это чувство.

Я не знаю любви или, может быть, ее и не существует. Но с этим всем надо покончить как-нибудь.

Бросить ребенка или бросить Илью?

Если я брошу Илью – я его убью.

Брошу ребенка – зачем мне жить?

Умереть самой – это легче всего.

Но моя смерть тоже убьет Илью. Да и кто знает, что будет! После моей смерти Старк успокоится, явится новая страсть, такая же сильная, и что будет с Лулу?

Это просто какая-то сказка про волка, козу и капусту…

Неужели выход только один, тот, что предлагает Латчинов?..

Сегодня весь день думаю, думаю. Голова трещит.

В шесть часов приедет Старк – он будет смотреть на меня, будет ходить за мной по пятам, стараться дотронуться до моих рук, до моих волос. Вчерашний день я под предлогом навестить Васенькиных протеже уехала с Катей после обеда в город. Сегодня тоже уеду – за час до его возвращения, безо всякого предлога. Пусть он поймет. Но не могу же я это делать постоянно. Остается уехать, сократить мое счастье на целый месяц и опять, опять изнывать там, рядом с другим любимым существом, которое медленно сгорает, глядя, как я томлюсь.

Да, я томлюсь, а не живу. Я живу только тогда, когда эти светлые, милые глазки смотрят на меня и милый голосок лепечет:

– Мама, моя маленькая мама, я тебя очень люблю.

– Будьте любезны, Мари, приберите все это и дайте мне капот, – говорю я горничной.

Я вернулась сегодня из города страшно усталая.

Знакомые все разъехались. Обедала я в каком-то ресторане. Зашла к Васеньке, его не было дома, а его кавалер, старая развалина, бывший придворный Наполеона III, чуть не выгнал меня.

Я слушала какую-то пьесу Мольера в Comedie Franco и, решив, что у нас все легли, не дослушав последнего акта, вернулась домой.

В доме везде было темно, только в комнате Латчинова светилась лампа.

Мне мучительно хотелось поцеловать Лулу. Бедняжка, он, наверное, очень огорчился, что я не уложила его по обыкновению. Может быть, плакал?

Стук в дверь.

– Татьяна Александровна, мне нужно поговорить с вами.

– Простите, Эдгар, я уже разделась. Я страшно устала.

– У меня важное дело. – И он входит в комнату.

– Это дело нельзя отложить до завтра?

– Нет. Отпустите служанку.

Я колеблюсь.

– Мари, вы не нужны барыне, идите.

Он стоит несколько времени молча. Мы не смотрим друг на друга.

– Я пришел вам сказать, – начинает Старк, – что так дальше продолжаться не может. У меня не хватает ни здоровья, ни нервов.

– Я вам давно это говорила, я уже не раз предлагала переехать в отель. Ребенок может приходить ко мне с няней или Катей с утра до шести часов. Я даже отказываюсь от воскресений в вашу пользу.

– Я не могу позволить таскать ребенка каждый день во всякую погоду, – говорит он сквозь зубы.

– Я с вами согласна, я буду приезжать сама от девяти до пяти. С этого надо было начать. Пожалуйста, довольно об этом. Завтра я перееду, а сегодня идите спать, я устала.

– Боже мой, какая мука! Какая мука! – восклицает он рыдающим голосом, заламывая руки.

– Эдгар, я прошу оставить меня в покое.

– Тата, Тата, да пойми ты меня, что я…

Он делает шаг ко мне – я загораживаюсь стулом и говорю:

– Я прошу наконец я приказываю вам сейчас уйти.

Он ногой отбрасывает стул и хватает меня за руки.

– Тата, – молит он с отчаянием, – будь моей! Хоть день, хоть час, из милости, из сострадания. Подумай, что будет с ребенком? Ведь я не вынесу, я сойду с ума или умру. Я знаю, ты не любишь меня, но ты не любишь и того, другого. Латчинов сказал мне сегодня, что ты ему больше не жена, но он болен… Я согласен, Тата, на все! Будь около него, я знаю, что он твоя единственная, настоящая привязанность… Ты будешь только приезжать, как приезжала всегда… Но я буду знать, что в эти короткие месяцы ты принадлежишь мне, что ты моя, моя по-прежнему. Я знаю, Тата, что ты не совсем разлюбила меня, я это чувствую. Я чувствую, что мои поцелуи, мои ласки небезразличны для тебя, а они будут еще горячее, еще безумнее, потому что я испытал весь ужас жизни без тебя! Милая… милая!

Еще одно усилие, или все пропало! Я указываю на дверь и настойчиво говорю:

– Этого не будет. Идите вон!

Он отшатывается от меня. Несколько минут мы молча смотрим друг на друга, наконец он опускает глаза и говорит:

– Я уйду, но я должен сказать вам еще несколько слов. Я сейчас, словно нищий, вымаливал у вас вашу любовь. Я думал, что вы пожалеете меня, но вижу, что это бесполезно. У вас нет для меня ни любви, ни жалости. Да нет их и ни к кому. У вас одни фантазии. Вы решили оставаться верной человеку, который не может быть вам мужем, и из-за какой-то епитимии, наложенной вами на себя, вы мучаете себя, меня и ребенка. Хорошо, мучайте себя, любуйтесь своим самопожертвованием, своим подвигом, но я больше не могу… Я беру ребенка и уезжаю с ним туда, где вы нас не найдете. Прощайте!

Я вскакиваю.

– Что это, шантаж? – спрашиваю я.

– Называйте, как хотите, и думайте, что хотите. Это мое последнее слово. – И он делает движение уйти.

– В таком случае, – кричу я вне себя и срываю пеньюар, – получайте то, что вы желаете! Сейчас, сию минуту! Как прикажете целовать вас, каких ласк вы от меня потребуете? Не стесняйтесь, вам стоит приказать! Когда у меня отнимают ребенка, я готова на все!

Мое бешенство давит мне горло. Я разрываю на себе рубашку и с рыданием кричу, протягивая к нему руки:

– Ну скорей! Скорей, я готова!

Он бросается ко мне, схватывает меня, губы его ищут моих губ, но сейчас же руки его