Шальная Крада - Евгения Райнеш

— Сейчас — самое время, — сказал он, уже не стараясь быть понятным. Главное-то он сделал уже. — Праздник у нас в Славии. Ночь зеницы. Девок твоих я в свой терем отослал под предлогом праздничной уборки.

«Интересно», — подумала Крада, — «А ты чего от встречи с этим вашим Оком отлыниваешь?». Но тут же сама себе и ответила: боится светлый князь Бойдан, брат пресветлого правителя Славии, что распознает Око его темный дар. Вот и выкручивается, как только может.

Уже через час она в одежде горницкой девки и с неуловимо изменившимся лицом выходила из ворот терема.

За углом ее ждал бледный Ярынь, упершись острыми локтями в неизменно роскошном кафтане — черный бархат, подбитый серебристым мехом — в тяжелые бревна тына, охраняющего князево подворье.

— Ну, у тебя и физиономия, — скривился он. — Хорошо хоть скоро пройдет.

— Знаешь ли, — произнесла девушка, у которой не было времени посмотреть на себя в зеркало. — Я бы предпочла видеть тебя в образе Лыня. Он как-то… симпатичнее.

Незнакомое Городище — Адар, по которому они шли, казался совершенно бесцветным по сравнению с чертольским. Все мышиного цвета — здания, ограда, лавки, одежды. И везде — Око, Око, Око… Оно неотступно пялилось отовсюду — с наличников домов и створок ворот, нависало над крышами флюгерами и пропускало через кипящий зрачок свет фонарей.

Хотя здесь сейчас явно происходил какой-то праздник — люди нарядились в лучшие одежды и несли в руках треугольники лампадок с горящим Оком внутри, странно выглядевшие среди белого снежного дня. Улицы пропитались сильным ароматом молодого свежего вина.

Их было непривычно много, этих людей, которые шли мимо Крады и Лыня с огоньками в руках. Девушка сначала беспокоилась, что кто-нибудь остановит их, закричит, позовет стражу. Но никто не останавливался даже взглянуть. Люди шли рука об руку, мужчины держали под локоть женщин, матери сжимали ладошки детей. Чувствовалось, что они высыпали в этот праздник из своих серых безрадостных домов на оживленную улицу, чтобы поймать хоть немного воодушевления.

Это внешне не было похоже на разноцветные безудержные веселья Чертолья, но сердце зашлось от одиночества в несмотря ни на что праздничной толпе.

Крада остановилась в растерянности от уже знакомого чувства, которое впервые ощутила, когда покинула Капь. Этот мир такой огромный, но для нее в нем нет места. Только сейчас ей было гораздо более одиноко и жутко, чем в тот раз. Тогда Крада знала: рядом есть человек, который чувствует то же самое, что и она. Который готов разделить с ней все тяготы пути и неожиданности незнакомого мира.

И тогда она поняла: они с Волегом, несмотря ни на что, связаны так крепко, что дальше и некуда. Оба, выброшенные из семьи. И в другой стороне своими не стали, и для своих — в чужих превратились. Нет им ни в Чертолье, ни в Славии покоя. И только они есть друг у друга. Больше никто так не поймет, не заглянет в самую глубь души. Пусть и больно это, и жутко…

— Ты узнал, где они держат Волега? — спросила Крада.

— Ну, да, — Лыню точно не нравился предмет разговора. — Я опять же настаиваю на том, что парень нехорош. Подпорченный Оком парень. Незачем беспокоиться о его судьбе. Получит то, что заслужил.

Горько. Ей и в самом деле было горько все, что касалось Волега. Но это только между ней и кречетом. Смрагу знать не обязательно.

— И где же сейчас подпорченный парень? — сощурилась Крада.

— А что тут гадать? Во всем Адаре всего одно бдение Ока.

— Чего?

— Ну, темница. Узилище. Там его и держат, — недовольно буркнул змей. — В оковах, как и положено. Завтра при всем честном славийском народе он предстанет перед Оком.

— И что?

— Ну, сразит его испепеляющий взгляд или нет — этого не знает никто. Только в любом случае, судя по его состоянию, даже не пораженный истинным пламенем, долго твой кречет не протянет.

— У тебя точно есть мертвая вода, — задумалась Крада. — Просто для равновесия. Ты бы не отправился в дальний путь, не имея одной без другой.

— Ну, есть… — протянул он нехотя.

— Разве ты не обещал меня слушаться?

— Ну, формально как бы нет…

Невысокий, похожий на птицу мужик ненароком толкнул Лыня и принялся торопливо извиняться. Он клялся Оком, что не имел намерения сделать боярину ничего дурного, а зеница в треугольнике лампадки дрожала в его руках.

— Иди ты себе, брат, куда шел, — наконец Лынь не выдержал потока извинений. — Око зрит, и я тоже, что ты не имел в виду ничего дурного.

Когда мужик отчалил, змей вздохнул с облегчением:

— Они все так перед своим этим Оком трепещут…

— А ты знаешь, что такое это Око? — спросила Крада.

— Часть древнего щура, — как-то совсем просто ответил Смраг. — Выкопали где-то, вот и забавляются.

— То есть их вера — поворот к древним?

— Другого-то нет, — пожал плечами Смраг. — По крайней мере, пока.

— Это и в самом деле выковырянный из щура глаз? — поежилась Крада.

— Вроде того… Но испепелить он и вправду может. Только не спрашивай, чья это часть тела. У щуров, знаешь ли, все так перепутано, не поймешь…

— Ладно, — прищурилась Крада. — Вернемся к разговору. Так ты поможешь мне увидеть Волега? И… со всем остальным?

Лынь покачал головой:

— Не понимаю, зачем тебе все это нужно…

— Разве я еще не сказала? — ответила Крада. — Просто хочу, чтобы он остался жив.

В караульном помещении у глухих ворот дежурили двое, лениво и тупо вглядываясь в смотровые окошки. Седой старик да пацан, но оба — обвешанные оружием.

Лынь сказал, что в Славии это и так самая усиленная охрана, дальше не должно быть никого. Если преступник надумает сбежать, Око все одно — найдет его и испепелит. Да и куда побежишь-то, обвешанный цепями? Караульные тут несли службу больше как дань традициям. С незапамятных времен, когда Славия и Чертолье еще никакого Ока не знали, а боги за всем так хорошо