Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

а старушка няня их схватила

и к лицу прижала, чтоб согреть.

Двадцать лет подряд ходил с осколком

мой товарищ, коммунист Сачченти,

раненный в Испании на фронте

ровно двадцать лет тому назад.

Он тогда не уронил слезинки,

и теперь Сачченти не заплакал.

Слушал он, что говорит Петровский,

наш хирург:

«Все от тебя зависит,

собери все силы и держись!»

И Сачченти выдержал.

И нынче

на худые щеки итальянца,

никогда не знавшие слезы,

пали слезы радости.

А сестры

и врачи

склонились над спасенным.

Много дней он продвигался к смерти,

а сегодня повернул назад;

много дней в жару провел Сачченти,

он — ему казалось — в пропасть падал,

но его поддерживали руки,

выстроившие Волго-Дон.

Тяжесть птиц

цветы к земле склоняет.

Скоро дочь моя пойдет учиться

на врача.

Я так хочу.

(Перевод Б. Слуцкого)

Едва обменявшись со мной рукопожатием (рука у него горячая и некрепкая — конечно же, он еще слаб), Бини пододвинул телефонный аппарат, и я вдруг почувствовал, как энергичен он в желании помочь тебе. В течение каких-нибудь двадцати минут Бини встревожил настойчивыми звонками Геную и ее ближайшие пригороды: Санта-Маргерита, Кавэ-де-Лавания, Сестри Леванте, а потом вдруг раскрыл портфель (как я потом заметил, этот кожаный портфель, небольшой, но ощутимо твердый, всегда с Бини) и развернул передо мной фотокопию газеты «Лаворо» времен генуэзской конференции. «Пока вы ехали из Рима, я просил подготовить вам вот это», — сказал он. Забегая вперед, хочу сказать, что в ряду приятных сюрпризов, которые приготовил мне Бини, сюрприз с газетой «Лаворо» был всего лишь первым. Так или иначе, а встреча с этим человеком определила для меня и точность, и целесообразность и, главное, темп в осмотре Генуи и ее реликвий. Темп стремительный, за которым надо было еще суметь угнаться.

Когда же были обозначены главные вехи моего генуэзского плана, я почувствовал, что место Бини постепенно занимает Игнацио Префумо. Если Бини — глава генуэзской организации друзей СССР, зачинатель ее главных свершений и автор многих новшеств, то Префумо — генеральный секретарь ассоциации, ее исполнительная власть. Питомец генуэзской рабочей окраины Сестри, сам рабочий, Префумо, как мне показалось, принадлежит к тем людям, для которых жизнь явилась университетом столь разносторонним и всеобъемлющим, что восполнила все, что человек не смог получить в детстве. Впрочем, это было определено не только жизнью, полнотой и многогранностью опыта, который она сообщила человеку, но и способностью самого человека воспринимать явления жизни, остротой его внутреннего зрения и слуха, чуткостью его ума. В дни пребывания в Генуе, я наблюдал Префумо в общении с разными людьми, в том числе с генуэзскими аристократами, такими, как контесса Карла д’Албертис, и должен признаться: манерой говорить, тактом, всем тем, что обнаруживает один человек в общении с другими, Префумо произвел на меня впечатление человека, у которого была иная, чем у Игнацио жизнь. Префумо говорит и по-английски и по-русски. Его русский богат по запасу слов, гибок, дает возможность Префумо говорить по широкому кругу вопросов. Это очень помогает Префумо в общении с русскими друзьями, которых всегда много в Генуе. Столько русских кораблей, сколько приходит сюда сегодня, Генуя никогда не знала. Генуя сегодня — это в своем роде итальянские ворота в Россию и, пожалуй, русские ворота в Италию. Пятьсот советских кораблей бросают якорь в генуэзском порту ежегодно, и нет экипажа, который бы не посетил дом ассоциации. В сущности через Префумо и его друзей советские люди разговаривают с древней Генуей. Вместе с Префумо я был на борту нашего судна «Флорешти», прибывшего из азовского порта Жданов, — мне показалось, что я присутствую на встрече старых друзей. Позже я убедился, что это так и есть. «Флорешти» часто бывает в Генуе, и моряки дружат с генуэзцами домами.

Были дни, когда я находился в обществе Префумо с утра до вечера. Те паузы, которые неизбежно возникали между поездками, друг Игнацио заполнял ответами на мои вопросы, касающиеся Генуи, ее истории, ее обычаев и праздников, особенностей быта, семейных и общественных традиций. Делал он это охотно, неизменно с юмором.

Иногда рядом с нами оказывался Джан-Карло, помощник Префумо и своеобразный его гонец, исполнитель самых оперативных заданий. Джан-Карло молод, ему не больше двадцати двух, но выглядит он еще моложе. Всего год назад Джан-Карло женился, а незадолго до моего приезда друзья поздравили его с новорожденным. Возможно, Джан-Карло еще не свыкся со своей новой ролью и каждый раз, когда друзья заговаривали о молодой жене и младенце, румянец подступал к глазницам Джан-Карло. Рослый, с юно-бледным лицом и темными Глазами, Джан-Карло хорош собой. Как я заметил, он проворен и ловок. У него быстрая и точная реакция. Я наблюдал его за рулем. Нужно немалое искусство, чтобы в генуэзской уличной чересполосице, не снижая скорости, провести машину. Джан-Карло вел ее безупречно.

Префумо относится к Джан-Карло с покровительственной нежностью. Он любит чуть-чуть поиронизировать над молодым другом. Разумеется, недопуская того, чтобы в этом участвовал третий. Это и невозможно: друзья объясняются друг с другом по-генуэзски. Они не могут отказать себе в удовольствии, чтобы не поговорить на языке родной Сестри. Очевидно, генуэзский — язык их детства. Находясь в Генуе, я установил: язык доступен даже не всем генуэзцам. Генуэзский стоит на трех опорах: итальянском, французском и арабском. Это главные опоры. Однако есть подсобные. Язык этот вызвала к жизни сама история Генуи, века и века ее общения не столько с Западом, сколько с Востоком. Видно, генуэзский язык Префумо был ярок — его речь вызывала у Джан-Карло восторг. Однажды, когда смех Джан-Карло был особенно бурен, Префумо произнес:

— Вы знаете, чего смеется Джан-Карло? У нас зашел разговор об одном нашем сестринском приятеле, и я вспомнил генуэзскую пословицу: «Еще не осыпалось дерево дураков, а он успел уже оказаться на земле и дать ростки».

3

Джан-Карло сел за руль, и мы отправились смотреть Геную. Утро не принесло хорошей погоды, и наше путешествие по городу сопровождалось мелким моросящим дождем. Однако даже в эту погоду, когда небо по-осеннему низко, а знаменитые генуэзские холмы скрыты под пеленой тумана, древний