Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

заместитель наркоминдела Литвинов. Он поднял глаза, на секунду оторвав их от газеты, которую держит в руках, — на нем светлый костюм, он любит светлые костюмы. Впрочем, почему бы ему не быть в светлом костюме, когда за окном весна и Средиземное море, буквально за окном. Взгляните попристальнее и рассмотрите лица Красина, Воровского, Рудзутака — всех тех, кто в эти дни вел большой корабль нашей делегации по неспокойным генуэзским волнам.

Я иду по залу. Мне хочется поточнее представить его облик. Размеры. Краски. Самую его фактуру. Я почти точно определил размеры зала, пройдя его вдоль и поперек: 26 на 18 метров. Высота зала — метров 14—15. Зал спланирован как бы в два этажа. Все элементы оформления зала это подчеркивают: два ряда окон, два ряда скульптур. В нишах, глубоких и округло-правильных, скульптуры знатных генуэзцев. Генуя сберегла облик своих зачинателей. Хмуро-сосредоточенные лица, острые в прищуре глаза. Двадцать человек смотрят на вас как бы из самих стен древнего зала. Двадцать генуэзских капитанов, двадцать магнатов, двадцать отцов города. Разумеется, здесь и Андреа Дория, с которого началось военное и торговое господство Генуи. Здесь и его сподвижники, впрочем, не только в этом зале, но и в соседнем — зале дожей. Он выглядит не в такой степени европейским. Здесь сочетание витражей и мозаики. Здесь потолок не каменный, а коричневого дерева, как коричневым деревом выстланы и стены. Здесь пол не мраморный, а выложен своеобразной керамической плиткой. В этом зале есть что-то византийское, может быть даже восточновизантийское. Здесь, как и в первом зале, со стен смотрят на вас пасмурно-настороженные глаза отцов города. Быть может, даже не столько тех, кто стоял у кормила Генуэзского государства, сколько тех, кто опекал его военную и финансовую диктатуру. Вряд ли есть резон воссоздавать их имена, но одно имя врезано в историю намертво: это имя Девивальди Франческо. Он вошел в историю как зачинатель великого искусства ростовщичества. Он первым дал деньги взаймы в рост. Изобретатель ростовщического процента? Да, это он, Девивальди Франческо. В своем роде праотец все тех, кто, зажав в кулак пачку ассигнаций, драл три шкуры — прародитель всех скупых рыцарей.

10 апреля 1922 года.

Конференция в Генуе открылась, и Чичерин выступил со своей знаменитой речью-декларацией.

Нелегко переступить рубеж почти полустолетия и представить себе, как выглядел зал в тот день. Помогает это сделать тишина.

— Господин Георгий Чичерин, глава русской делегации! — голос председателя сурово-значителен.

Чичерин произнес речь по-французски. Произнес при настороженной тишине зала. Первую речь. Первую не только на этой конференции. В сущности первую речь советского делегата на международном форуме. Именно этой речью Чичерина была прорвана дипломатическая блокада. Вот поэтому так тихо стало вокруг. Вот поэтому импульсивный Ллойд-Джордж обратился в каменное изваяние и стал двадцать первым в ряду скульптур, украшавших знаменитый зал Генуи.

Чичерин произнес речь по-французски и, уловив, что классический язык дипломатии понятен не всем участникам конференции, повторил ее по-английски. Если бы была необходимость воспроизвести речь по-немецки и по-итальянски, Чичерин сделал бы это с той же легкостью.

Как свидетельствуют очевидцы, Чичерин говорил по памяти, редко заглядывая в текст, который лежал перед ним. Впечатление было столь сильным, что, казалось, чопорная тишина даст трещину и зал разразится аплодисментами. Однако, благодаря осторожно-настойчивому вмешательству председателя, давшему понять, что аплодисменты «неуместны», «опасность» миновала. Когда же Чичерин повторил речь по-английски, здесь уже овацию, откровенно восторженную и мощную, не могли сдержать никакие преграды. Очевидцы отмечают, что овация длилась долго, речь советского делегата заметно сказалась на настроении конференции. В перерыве, который был объявлен вскоре, участники конференции живо обсуждали чичеринскую речь.

А речь советского наркома действительно давала повод для столь бурной реакции. В течение тех двадцати минут, пока продолжалась речь (именно двадцать — продолжительность речи должна точно соответствовать ее цели и характеру), Чичерин говорил:

О мирном экономическом сосуществовании между двумя системами собственности — капиталистической и социалистической.

О равноправии обеих систем собственности.

О всеобщем для всех государств сокращении вооружений.

О созыве Всемирного конгресса для установления всеобщего мира.

Иначе говоря, Чичерин словно бы заглянул в завтрашний день советской дипломатии и определил многие из тех проблем, которые ей предстояло решать. И проблему сосуществования, кардинальную во всей ее деятельности. И проблему разоружения. И проблему создания всемирной организации, которая бы явилась в какой-то мере прообразом нынешней Организации Объединенных Наций.

Итак, конференция открылась. Главы делегации произнесли вступительные речи, и наступила пауза. Очевидно, делегаты должны были удалиться в загородные резиденции и виллы, чтобы начать то, что в дипломатической, как, впрочем, и военной, практике носит название разведки боем.

Советская делегация избрала для резиденции отель «Палаццо империале», расположенный на юг от Генуи в курортном городке Санта-Маргерита. Даже при беглом взгляде на здание отеля поражаешься его огромности. В отеле пять этажей. Как ни велика была советская делегация, а она оказалась на конференции действительно одной из самых представительных, здание отеля было для нее большим.

Я как бы последовал за делегацией в Санта-Маргерита. Моим спутником в путешествии был Бини.

6

— Не знаю, учитывал ли это Чичерин, выбирая для резиденции советской делегации Санта-Маргерита, но исторически это место было пристанищем русских, впрочем, не столько Санта-Маргерита, сколько Кавэ-де-Лавания — это рядом... — быстро произносит Бини, и его рука, худая и стремительная, взлетает и падает. — Если это интересно вам, готов показать. Кстати, я живу в Кавэ-де-Лавания.

Каменным утесом, устремленным высоко в небо, выглядит дом, в котором живет Бини. Не помню, на какой этаж вознес нас лифт, но, когда мы вошли в квартиру и хозяин подвел к просторным просветам, мы увидели Восточную Ривьеру на протяжении добрых ста километров. Справа были Рапалло, Санта-Маргерита и далеко за ними подернутая дымкой Генуя. Слева — цепь морских курортов: Кавэ-де-Лавания, Сестри Леванте, Сан-Ремо. Позади — густая зелень лесов, медленно поднимающихся с уступа на уступ и теряющаяся высоко в тумане.

— Посмотрите внимательно на эти леса, — сказал Бини, пытаясь движением быстрой руки обнять массивы зелени и гор. — Если вы слыхали о битвах генуэзских партизан в годы Сопротивления, то эти битвы происходили здесь. Вон за той церквушкой был штаб и нашей бригады. Вы знаете, что с нами было много русских. Среди них — ваш знаменитый земляк Федор Полетаев...

Он обратил взгляд на море и словно прочертил глазами цепь городов, расположившихся вдоль береговой линии.

— Как я уже говорил вам, наши места более, чем какие-либо