Дживс и Вустер - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

Таппи начал извиняться. Тетя Далия с предсмертным вздохом заверила его, что ничего страшного не случилось. Анджела бросила на Таппи надменный взгляд, будто принцесса, удивленная неловкой выходкой плебея, и мы с ней вышли за дверь. Я повел ее в парк, усадил на скамейку, сел рядом и приготовился действовать по разработанному мною плану.

«Однако, – подумал я, – прежде чем приступить к делу, стоит непринужденно поболтать. Нельзя же так, сплеча замахнуться на столь деликатную тему». И сколько-то времени мы говорили о том о сем. Анджела объяснила, почему она так долго гостила у Стретчли-Баддов. Оказывается, Хилда Стретчли-Бадд попросила Анджелу помочь с устройством завтрашнего бала для слуг, и Анджела не могла ей отказать, поскольку весь штат домашней прислуги Бринкли-Корта тоже должен был присутствовать на празднике. Я сказал, что веселая пирушка как нельзя более кстати: поможет Анатолю развеселиться и выбросить из головы черные мысли. Анджела ответила, что Анатоль не собирается идти на бал. На все уговоры тети Далии он только печально качал головой и твердил, что хочет вернуться в родной Прованс, где его оценят по достоинству.

Мы грустно помолчали, и Анджела сказала, что трава мокрая и лучше вернуться в дом.

Это, разумеется, совсем не входило в мои планы.

– Нет, подожди. С тех пор как ты приехала, мы так и не поговорили.

– Я испорчу туфли.

– Положи ноги мне на колени.

– Идет. Можешь растереть мне лодыжки.

– С большим удовольствием.

Таким образом мы переключились на другие темы и несколько минут вели бессвязный разговор, который постепенно иссяк. Я промямлил что-то насчет живописной тишины, царящей в сумерки, мерцания звезд, блеска воды в озере, и Анджела мне поддакнула. В кустах перед нами что-то зашуршало, и я сказал, что это, наверное, ласка, и она вяло проронила: «Да, наверное». Несомненно, мысли ее витали где-то далеко. И я решил не терять больше времени.

– Анджела, старушка, я слышал, у вас случился небольшой скандальчик. Похоже, теперь свадебные колокола не прозвонят?

– Не прозвонят.

– Это окончательно?

– Да.

– Ну, старушка, если хочешь знать мое мнение, то невелика потеря. Думаю, ты счастливо отделалась. Не понимаю, как ты могла так долго терпеть этого Глоссопа. Ни рыба ни мясо, тряпка, а не человек. А вид-то какой – настоящая свиная туша. Мне жаль ту дурочку, которая свяжет свою жизнь с этим боровом.

Я коротко презрительно хохотнул.

– А я думала, вы друзья, – сказала Анджела.

Я снова хохотнул, на этот раз еще презрительнее:

– Друзья? Ничего подобного. Конечно, я с ним учтив, но назвать его своим другом? Никогда. Клубное знакомство, не более того. К тому же мы с ним учились в школе.

– В Итоне?

– Ну что ты. Таких, как он, у нас в Итоне не держали. Я говорю про начальную школу. Как сейчас помню, он был неряха и грубиян. Вечно в грязи и чернилах, никогда не мылся. Настоящий изгой, никто не хотел с ним знаться.

Я умолк. Мне было сильно не по себе. Говорить такие гадости о закадычном друге, которого я люблю и ценю – когда он, конечно, не завязывает веревки с кольцами и не заставляет меня нырять в бассейн в полной вечерней выкладке, – само по себе уже мука мученическая, к тому же еще я, по-моему, ничего не добился. Дело оказалось дохлое. Анджела сидела, уставясь в кусты, и молчала как рыба. Мои гнусные выпады и мерзкую клевету выслушала совершенно невозмутимо, даже бровью не повела.

Я решил сделать еще одну попытку.

– Одним словом, неряха. В жизни такого не видел. Спроси любого, кто знавал его в то время, и каждый тебе скажет: неряха. Он и теперь такой же. Обычная история. Мальчик – отец мужчины.

Она, казалось, не слышит.

– Мальчик, – повторил я, чтобы она могла оценить мою мысль, – отец мужчины…

– О чем это ты?

– О Глоссопе.

– Мне послышалось, ты говоришь о каком-то отце.

– Я говорю, мальчик – отец мужчины.

– Какой мальчик?

– Глоссоп.

– У него нет отца.

– Я и не говорю, что у него есть отец. Я говорю, он – отец мальчика… Э-э, постой, наоборот – отец мужчины.

– Какого мужчины?

Я понял, что мы уперлись в стену и, если не принять пожарных мер, мы заблудимся в трех соснах.

– Анджела, послушай, я хочу тебе объяснить, – сказал я, – что мальчик Глоссоп – отец мужчины Глоссопа. Другими словами, все отвратительные пороки, из-за которых другие мальчики сторонились Глоссопа, живут теперь во взрослом Глоссопе, из-за них все от него с презрением отворачиваются – я сейчас говорю уже о взрослом Глоссопе – в таких местах, как, например, «Трутни», где от членов клуба требуется определенный уровень благопристойности. Спроси любого в «Трутнях» – и тебе скажут, что для старого респектабельного клуба тот день, когда Глоссоп втерся в наши ряды, стал черным днем. Кому-то противна его физиономия, другому наплевать на физиономию, но ужасают его манеры. Однако все сходятся во мнении, что он развязен, шумлив, несносен и что в тот момент, когда он выразил намерение вступить в клуб, следовало прибегнуть к nolle prosequi и единодушно его забаллотировать.

Тут я снова умолк, отчасти перевести дух, отчасти собраться с силами, потому что говорить такие гадости про старину Таппи – настоящая пытка.

– Знаешь, встречаются чудаки, – проговорил я, заставив себя снова взяться за свою тошнотворную работу, – у которых такой вид, будто они спят не раздеваясь, и все же с ними приятно иметь дело, потому что они дружелюбны и обходительны. Бывают нескладные толстяки, про которых не грех отпустить ехидную шутку, но они при этом вполне симпатичны благодаря, например, уму и чувству юмора. Но Глоссоп, с сожалением должен сказать, не относится ни к тем ни к другим. Урод