Раневская - Глеб Анатольевич Скороходов

да, это все про свою подругу и советчицу, которая сейчас сидит у нее и с утра читает вслух вашу рукопись! – Ирина Сергеевна прикурила новую папиросу от другой. – Нет, конечно, о многом я догадывалась, кое в чем подозревала Фаину Георгиевну, зная ее склад ума и острый язык, но такое не могла предположить! Я только никак не могу понять, как вы всерьез восприняли ее слова, что она нас кормила?! И даже не удивились этому! Она работала, чтобы кормить три взрослых рта!

– Фаина Григорьевна никогда не говорила этого! – вставил я.

– Ну, сказала, что на ее плечах была наша семья! Какая разница! Смысл остается тот же! И вы фиксируете это, даже не задумываясь, что такого быть не могло. Работала мама Павла Леонтьевна, не рядовая актриса, не на выходах, а на главных ролях! Работали я и мой муж – Юрий Александрович Завадский, мы, между прочим, были тогда артистами МХАТа, не самого бедного театра. Да, жили скромно, да, я латала Юрию Александровичу брюки, потому что на новые денег не хватало. Так как же может троих работающих содержать актриса, не имеющая постоянного заработка?! И жилья тоже! За которое, между прочим, работающим приходилось платить. Почему-то вы не поинтересовались, когда Фаина Григорьевна получила свою первую жилплощадь, комнату в коммуналке?!

Да, я понимаю, Фаина Григорьевна видит все по-своему. Но зачем же выворачивать события наизнанку, ставить их с ног на голову?!

Юрий Александрович и я несколько месяцев уговаривали ее ехать с театром во Францию – «Дядюшкин сон» включили в гастрольную афишу.

«Чего я там не видела?! Я и так Париж наизусть знаю!» – вот постоянные разговоры, что она вела, не говоря ни да, ни нет.

На самом деле причина колебаний была совсем другая. Мария Александровна в «Дядюшкином сне» получилась у Фаины Григорьевны хуже, чем я, как режиссер, ожидала. Может быть, впервые сказался возраст, но роль шла тяжело. Не хватало полета и мысли, и действия.

– Фаина Григорьевна, здесь нельзя рассиживаться! – сколько раз просила я.

Никакого результата. А потом она вдруг мне говорит:

– Почему ты все молчишь? Как у меня идет Мария Александровна, никогда не скажешь.

– Когда будет плохо – скажу, – ответила я.

И месяца через два после премьеры, уже после десятого спектакля, зашла к ней в уборную:

– С каждым разом «Дядюшкин сон» идет все медленнее. Это работает против него.

– А я тут при чем? Я мечусь по сцене как угорелая!

– К сожалению, и вы виноваты тоже, – сказала я.

Как она кричала!

– Ты хочешь сделать из меня Анку-пулеметчицу? Когда кончатся эти мейерхольдовские потуги? Я и так шпарю текст без передышки! А Мария Александровна – дама, а не п…а на цыпочках!

И в результате – вы этого, конечно, не знаете – сколько раз объявляли замены якобы из-за недомоганий Фаины Григорьевны. На самом деле – из-за ее нежелания играть в спектакле, который она враз разлюбила.

Вот почему она в конце концов наотрез отказалась от Парижа! И тогда Юрий Александрович умолил Веру Петровну спасти театр, приготовить за две недели роль в спектакле, на который французы уже раскупили все билеты! Сложнейшую роль, в которой одного текста видимо-невидимо! И сыграть ее на публике всего один раз – перед ответственнейшими гастролями! А Фаина Григорьевна сияла от тихой радости – избавилась от нелюбимой роли! Так бы все тихо и кончилось, если бы Вера Петровна не прошла в Париже с огромным успехом. Тут-то и возникла версия, что Раневскую злодеи сняли с роли, чтобы отдать выигрышный материал Марецкой!

Ладно, вы этому поверили, но она-то, зная, как было на самом деле, дает вашу рукопись мне с просьбой посоветовать, стоит ли это публиковать! И как после этого верить, что я для нее – родная дочь, мой Алеша – как внук. Я еще могла понять ее отказ от Парижа – страх провала пересилил все, в том числе и мою просьбу помочь показать спектакль французам, – это же важно для меня как режиссера. Но когда я прочла этот стон обиженной овечки, добросовестно зафиксированный вами, выдержать не было сил! Или она действительно способна верить в вымысел, как в истинную правду?..

И вот что я хотела еще вам сказать в заключение. Татьяна Тэсс не решилась делать книгу о Раневской. Почему?

– Я не хочу потерять человека, с которым дружу, – сказала она мне.

– Но, Таня, вы опытный журналист, – увещевала я ее, – член Союза писателей, у вас не один десяток книг, разве вы не сможете написать о Фаине Григорьевне так, чтобы она была довольна?

– Такой книги не может существовать вообще, – ответила она мне грустно. – Сложность характера Фаины по плечу разве что Шекспиру или Достоевскому. Ни тот, ни другой в нашем писательском союзе не замечен…

– Но у меня и мысли не было тягаться с классиками, – начал оправдываться я. – Мне хотелось только рассказать о том, что я видел, что услышал от Фаины Григорьевны.

– Разве вы не высказываете свое отношение к увиденному и услышанному? – спросила Ирина Сергеевна.

– В какой-то степени да, – согласился я.

– Это вас и погубит, – Ирина Сергеевна открыла новую пачку «Беломора». – Хоть я никогда не смогу понять, как взрослый человек мог поверить, что бездомная актриса содержит семью из трех работающих самостоятельных людей?! Даже в самой условной пьесе такая ситуация немыслима, если это, конечно, не театр абсурда…

Я вышел от Ирины Сергеевны в начале двенадцатого. И сразу позвонил Ф. Г.

– Мы встретимся завтра, – сказала она. – У меня Елизавета Моисеевна – она читает мне, и я обливаюсь слезами над вашим вымыслом.

– Мне казалось, вы расценивали это иначе, – начал я.

– Я только констатирую факт, – не дослушала меня Ф. Г. – Пререкаться с вами у меня нет ни малейшего желания. Жду вас завтра после трех.

Мое состояние, моя боль о рукописи, ставшей вдруг чем-то вроде живого ребенка, которому наносят удары, ничего не добавят к портрету героини этой книги.

– Бессонными ночами не измеряется человеческое существование, – сказала Ф. Г. на следующий день, – но они помогают принять решение. То, что вы написали, при моей жизни никогда не будет издано. И поэтому я предлагаю вам свои услуги – сяду за вашу рукопись и отредактирую ее фразу за фразой, страницу за страницей. Пусть она станет вдвое короче, но ваш труд не пропадет даром и он увидит свет уже сегодня. Я сама отвезу его в издательство ВТО и попрошу напечатать вместо той книги, которую я – вот уж в чем я уверена! – теперь никогда не