Раневская - Глеб Анатольевич Скороходов

– Я не хочу спорить – мы с вами не раз об этом говорили, – сказал я, – но думаю, вам не стоит тратить время на рукопись: из этого вряд ли что получится. Впрочем, разрешите мне подумать.

– Подумайте, – согласилась Ф. Г. – Одно я знаю точно: рукопись об актере может состояться, если она конгениальна ему. Остальное – болтовня. Вернуть вам ее сегодня не могу: попросила прочитать Натэлла Лордкипанидзе. Да и зачем она вам, не пойму. У вас же есть второй экземпляр – копия первого?!

– Мне не хотелось бы, чтобы какой-либо из них попал в посторонние руки.

– Натэлла не посторонняя. Она утром специально заехала ко мне, чтобы прочесть ваш труд. Позвоните мне через неделю – думаю, к тому времени она одолеет его.

Неделю я не звонил. Не было звонков и от Ф. Г.

– Рукопись у меня, – сказала мне Ф. Г., когда я наконец позвонил ей. – Но сегодня «Миссис Сэвидж», а в день спектакля я не веду длинных разговоров.

– Я только заберу папку – длинного разговора не будет, – уверил я.

Но когда я стоял в подъезде, на площадке второго этажа, у знакомой двери, Ф. Г. не открыла мне.

– В день спектакля я не веду разговоров! – услышал я ее голос.

– Отдайте мне рукопись, – попросил я, – я не скажу больше ни слова.

– Не отдам! – решительно прозвучало из-за двери.

Я растерялся. Такого поворота не ожидал никак. Не зная, что делать, нажал еще раз кнопку звонка, но ничего, кроме его одинокого эха, не услышал. В квартире будто все вымерло. Я спустился на площадку ниже. Закурил – на подоконнике заботливо стояла банка из-под крабов с окурками. На часах – четыре. Через час-полтора Ф. Г. поедет в театр – за ней пришлют шофера. Попрошу его забрать рукопись – мы хорошо знакомы.

Словом, стою и курю. Вдруг сверху слышны шаги – с третьего этажа спускается, почему-то минуя лифт, режиссер Сергей Арсеньевич Майоров, у которого мы с Ф. Г. не раз бывали в гостях. Он спускается не торопясь, с хозяйственной сумкой в руках.

– Как дела? – спрашивает он, поравнявшись со мной.

– Закурим?

После нескольких затяжек Майоров спросил:

– Расскажите, что случилось?

Я описал двумя словами ситуацию.

– Не понимаю. Так рукопись ваша? – переспросил Майоров. – А мне она сказала «Требует мою рукопись!».

– Нет, я написал… – начал я, но в это время на втором этаже неожиданно распахнулась дверь, из нее на мгновение высунулась голова Ф. Г.

– Не верьте ему! – прокричала она, и замок тут же защелкнулся.

– Послушайте меня, – сказал опешивший Майоров, – не ввязывайтесь в эту историю. Добром она не кончится. И шофер вам не поможет – вы не знаете характера Фаины Григорьевны. Если она меня погнала в магазин, чтобы я убедил вас покинуть пост, неизвестно, что она еще придумает. Счетчик там включен, понимаете?

Майоров ушел. Я стоял в одиночестве. Поднялся к двери Ф. Г., позвонил еще раз – хотел что-то сказать, но звонок снова звенел будто в пустой квартире. Спустился на свое место и решил: надо идти.

В это время снизу послышался грохот сапог – два милиционера поднимались по лестнице. Возле меня они остановились. Один из них, в погонах старшины, козырнул:

– Ваши документы!

Тон его не предвещал ничего хорошего. Я протянул свое служебное удостоверение – корреспондент Всесоюзного радио и телевидения.

– Так, а здесь что делаете? – Тон старшины стал заметно мягче: с корреспондентами милиция связываться не любит.

– Жду, когда мне отдадут мои бумаги, – ответил я.

– А в дверь зачем ломитесь? Народная артистка просила избавить ее от действий хулигана. Поедем в отделение, там разберемся, – предложил старшина.

У подъезда стоял мотоцикл с коляской. Старшина откинул клеенчатый полог:

– Садитесь!

Залезая в коляску, я случайно взглянул на окна второго этажа: Ф. Г., вся вытянувшись от любопытства, разглядывала происходящее через очки в тонкой золотой оправе, которые она не успела надеть и держала в руке, подобно лорнету. По-моему, даже традиционно оттопырив мизинец. Наши взгляды пересеклись – она с ужасом отшатнулась и исчезла.

Это было так неожиданно, по-детски непосредственно и по-актерски выразительно, что я рассмеялся. Милиционеры с удивлением посмотрели на меня, но ничего не сказали, запустили мотор, и мы медленно двинулись в глубь гигантского двора. Свернув в арку, сразу остановились.

– В отделении вам делать нечего, – сказал старшина. – Ступайте домой и не связывайтесь больше с народными…

Последний эпизод в этой истории с рукописью, как и первый, связан с Феликсом Кузнецовым.

Не скрою, где-то внутри мне льстило, что Ф. Г. решила один экземпляр оставить у себя: значит, рукопись ей нравится и, может быть, ей захочется ее перечитать. Ничего похожего в действительности не оказалось.

Через два дня Ф. Г. позвонила Кузнецову:

– Вы намерены по-прежнему утверждать, что вам понравилась эта пачкотня, написанная Скороходовым?

Феликс Феодосьевич ответил, что не привык менять свое мнение.

– Тогда скажите мне, что делать человеку, которого оклеветали? В рукописи, которая вас привела в восторг, столько выдумки, не имеющей ничего общего с действительностью! Посоветуйте, прошу вас, как мне представить эту рукопись в суд, чтобы ее автора посадили в тюрьму? За клевету. Непременно!

Кузнецов объяснил, что рукопись не опубликована, за это вообще никого никуда привлечь нельзя, а для доказательства клеветы понадобятся убедительные аргументы, и что лучше всего Ф. Г. не заниматься этим, а вернуть рукопись автору.

– И только? – воскликнула Ф. Г. – Боже, как несправедливы наши законы! Человек, по которому тоскует клетка с амбарным замком, остается на свободе, а оскорбленная им – беззащитной! Неужели это будет продолжаться вечно?..

Я пытался сказать Феликсу, что не могу ввязываться в спор, что понимаю право и Ф. Г., и Ирины Сергеевны на свою точку зрения, что знаю цену словам, произнесенным в эмоциональном запале.

– Не надо! – остановил меня Кузнецов. – Это же все и ежу ясно. Ты никому не хотел угодить – оттого и полемика. Жаль только, что вокруг рукописи, а не книги…

Через неделю я получил на почте ценную бандероль – пакет в плотной коричневой упаковке, обмотанный крест-накрест шпагатом, с тремя сургучными печатями. Внутри пакета ничего, кроме рукописи, не было.

Последние впечатления

Как писать о том, свидетелем чего я не был, не знаю. И не смогу. До сих пор я говорил про то, что видел, слышал, читал. Продолжу так же. Только рассказов Ф. Г. больше не будет.

Значит, и история станет короче.

Я сходил еще раз на «Дальше – тишину».